На днях я позвонил Наде и сказал, что не знаю, о чём писать.
– Привет, Веня! – послышался до мурашек знакомый голос в трубке. – Не знаю даже, как тебе помочь... Ну напиши обо мне, – Надя засмеялась от собственной неожиданной мысли.
С её слов и началась эта история. История про меня, Надю и всех остальных. Правда, тогда я даже не улыбнулся. Наверное, потому что ещё не знал, что это начало. «Напиши обо мне, – досадливо передразнил я её у себя в голове. – Тоже мне совет! Это ведь так просто!»
– О, спасибо, Ваше Мудрейшество! Но я серьёзно спрашиваю вообще-то! – сказал я хмуро, но она не обратила внимания на мой тон и только ещё больше рассмеялась.
Написать книгу я собирался давно. Первый раз ещё лет в одиннадцать, а может и раньше, в первом классе, когда на хоре все учили песню «Книжки добрые любить и воспитанными быть». Вторую половину фразы можно поставить под сомнение, но книги я любил, это правда. Вот только о том, что любить больше – читать или писать, – в песне ни слова. А я так и не решил.
В первом классе я попробовал написать свой первый роман: посадил бабушку на диван, встал посередине комнаты, заложив руки за спину, и стал методично надиктовывать одно предложение за другим. Писать самому у меня получалось плохо. Рука быстро уставала, буквы получались корявые. Тогда же пришла в голову идея делать большие интервалы между словами, так создавалась иллюзия, что я написал много. Мы с бабушкой закончили через пятнадцать минут. И я остался доволен результатом.
– Как учёба? – спросила Надя. И я снова включился в разговор.
– Да нормально, ты-то как?
– Вся в делах… Надо бы обязательно встретиться с тобой. Но времени нет… – жаловалась она.
После школы мы с ней поступили в разные вузы. Она училась на археолога, а я на философа. Соответственно, и роман, который я писал, был философским. Да и причины, по которым писал, – тоже философские. Не чтобы разбогатеть и прославиться. Писалось как-то само.
Общались мы с Надей редко, и я не мог объяснить, почему решил позвонить именно сейчас. Однако порой случайные события приводят к таким последствиям, о которых даже не подозреваешь. Может, позвонил, потому что она была тем человеком, который помнил меня ещё ребенком, с моими наивными амбициями и желаниями. И мне была нужна её вера в меня. Мы оба выросли. И тот маленький Веня, который сидел с Надей за одной партой, исчез. Но кем я стал, пока что так и не понял, вот и пришёл к Наде за ответом.
Может, как раз поэтому мне и хотелось написать книгу. Казалось, что жизнь пройдёт, и я не успею что-то оставить после себя. Да. Вот так просто. А пока я не знал, кем буду и что со мной происходит.
Конечно, сейчас я подходил к написанию романа со всей серьёзностью. (Здесь уместно сказать, что ещё я периодически привираю.) Начать произведение собирался каким-нибудь невнятным диалогом, который имел бы ключевое значение в дальнейшем. Этот диалог буквально забрасывал бы читателя в перипетию событий. И вот чуть ли не с середины предложения (а строка уже бежит дальше) читатель включается в разговор, тут же появляется сразу несколько персонажей, причём у главного героя смешная, «говорящая» фамилия, дающая в сочетании с именем несуразный каламбур. И вот несколько слов о главном герое уже сказаны: его лермонтовское детство, проведённое с бабушкой, школьные друзья, первые воспоминания… И сейчас приятели, конечно, мало видятся, ведь «жизнь раскидала их», им никак не встретиться... Но сюжет уже убежал вперёд, и героям предстоит «сложный путь», завязанный на преодолении себя и поиске места в мире…И все это на фоне фантастики, восточной философии, смешанной с русским постмодерном, и литературоведческим анализом… Ну и так далее...
Я шучу, конечно.
Меня зовут Веня Самураев. Хотя «зовут» – глагол неуместный. В последнее время я мало с кем общаюсь, и меня никто никак не зовёт. Я обычный парень, родители которого много работают, а жизнь идёт по предписанному пути: детский сад, школа, университет. Если рассмотреть этот путь более детально, скажем, в формате одного дня, то это дорога до учебы, занятия, возвращение домой, выход в магазин за продуктами. И ничего-ничего необычного. Жизнь протекает в умеренно крупном городе, в квартире, окна которой выходят на проспект. А в других окнах – тысячи похожих на мою жизней.
Я развернулся на стуле и осмотрел советский шкаф, где сбилась в кучу моя домашняя библиотека. Книги выстроились не в алфавитном порядке, и даже не в историческом, а как-то от прочитанных к непрочитанным. Вторых было больше. Вообще, думаю, о человеке можно судить по тому, какие книги он читает. Как назло, в этот момент на глаза попался увесистый том «Идиота». Я рассерженно отвернулся. Надя до сих пор продолжала говорить в трубке: что-то про Ярика и других бывших одноклассников.
В голову пришла мысль, что «бывших» одноклассников не бывает. Люди в университете – уже однокурсники, и это совсем другое. Но я так подумал, руководствуясь не сухой логикой. Просто Ярик…
О, бедный Ярик, я знал его гораздо, гораздо больше других. Он походил на героя средневековой трагедии: его удел, как и мой, – метаться в поисках себя. Такие персонажи, как мы, погибают не от меча, а от того, что им нет места в этом мире. Сначала мы были в одном детском саду. Собирали палочки на земле, и осенью, когда изо рта шёл пар, представляли, что курим сигареты. Это моё первое воспоминание. Ярик был на полгода старше, и поэтому в нашей дружбе я невольно становился ведомым, а он – ведущим. И куда он нас только не заводил… Пока весь класс читал Пушкина, Ярик передавал мне под партой «Норму» Сорокина. На математике мой друг, как Лобачевский, пытался соединить параллельные прямые (на что потребовалась не одна тетрадь), на музыке он был и королем, и шутом одновременно, а на ИЗО Ярик разрывал бумагу, объясняя, что это арт-перформанс. А однажды, узнав про Дюшана, хотел отколупать в туалете писсуар. Я вовремя отговорил его. Тысячу раз наказываемый, он снова и снова оборачивался на меня из угла, в который его ставила учительница, и весело подмигивал. Или, выходя из кабинета завуча, улыбался мне широким ртом. Ярик будто сам себя истязал и наказывал. В нём жило необъяснимое, по-детски наивное, необузданное отчаяние. И он жил этим отчаянием, бережно взращивая его, как цветок. В наших отношениях Ярик был Фродо, а я – плетущийся позади Сем. Пятая черепашка-ниндзя, которая осталась в канализации есть пиццу.
С Надей мы попрощались, пообещав друг другу, как всегда, встретиться в ближайшее время. Я подумал, что неплохо было бы написать и Ярику, позвать его гулять. Но сделать это не успел. На кухне закипел чайник, и я пошёл его выключать.
На улице собирались сумерки тёплого осеннего вечера. Утренний дождь оставил после себя разливы серебряных луж, по которым неслись машины. Я взял кружку кофе и вышел на балкон, тут бабушка хранила пустые банки из-под засолов и картонные пакеты рассады, а папа – зимние шины и велосипедную раму. Места мало, но я устроился у окна. Над кипятком поднимался сладкий пар.
Кофе разбудил аппетит – а может, мне так казалось, и я, готовый на любую отговорку, лишь бы не работать, прислушивался к внутреннему голосу, которого не было. Рядом с метро находился фаст-фуд, куда я и собирался пойти.
Я вернулся в комнату и осмотрел её придирчивым взглядом. На столе стоял засыхающий бонсай. «Надо бы полить его, – мелькнула в голове мысль, – а то совсем умрёт». На книгах уже упомянутой домашней библиотеки лежал слой нежной, как пух, пыли. Рядом с книгами за стеклом стояли шахматы. Доска была разложена, фигуры расставлены. Чёрная и белая шеренги пешек застыли напротив друг друга. Деревянные профили воинов, резные кони, готовые в любую минуту вступить в бой, суровые слоны – все занимали свое изначальное положение.
Это была метафора, которую я показывал всем, кто приходил ко мне домой. Пока ни одна фигура не двинулась с места, никто не знает, что это будет за партия. Никто не совершит ошибки, не сделает хода, и перед игроками открывается бесконечное множество возможностей в начале игры, а каждое последующее движение неминуемо ведёт к поражению одного и победе другого. Каждый новый ход приближает конец игры. Начало партии – самая далёкая от конца часть. И пока шахматное поле стоит в первозданном виде, фигуры не знают, кто будет руководить ими в следующий раз, кто сядет за игру – Гарри Каспаров или новичок, не знающий, как ест пешка. И пока фигуры находятся в начальном положении, игроками могут оказаться кто угодно.
Я стал рыться в куче вещей, сваленной на полу, в поисках штанов. Всё это время был в одних трусах. Странно начинать рассказывать свою историю, не надев хотя бы подштанники, а ещё говорят, что первое впечатление самое важное. Но я брал пример с Ярика, а ему наплевать на внешний вид и мнение окружающих.
Приведя себя в порядок, я погасил свет в комнате и хотел выключить компьютер, но заметил незакрытый файл со своим автобиографическим рассказом «Мечты сбиваются». Может, из-за него я не мог приступить ни к чему новому. Это страх написать хуже, чем было до этого. Как будто я равняюсь на самого себя, и у меня не выходит.
«Напиши обо мне!» – гениально, Надя! Я с силой захлопнул ноутбук. Жалко, что из листка бумаги на мониторе нельзя сложить оригами. Надя в школе учила меня делать журавлика. Но ноутбук складывается только пополам, и от этого ещё и выключается, а если попытаться сложить монитор по-другому, компьютерный мастер, к которому отправится такая «поделка», скорее всего, будет не в восторге от импровизированного кружка «Неумелые ручки».
Ветер гнался за жёлтыми обрывками листьев. В окнах бетонных фасадов отражалось заходящее солнце.
В кафе сидели несколько человек. Я уже пошёл было к свободному столику, но тут меня окликнули.
– Эй, Веник!
Я оглянулся.
– Веник, мети сюда! – старая шутка.
Наконец я заметил Виту.
Вита была чудовищем. Девушка сидела за столом у стены, на подносе перед ней стоял овощной салат. Она насмешливо глядела в мою сторону, изящно отогнув на правой руке средний пальчик с красным, хищным маникюром. Я ответил ей тем же жестом.
Наша дружба строилась на обоюдной ненависти. Решив, что поесть я все равно уже не смогу – меня стошнит, – я смело ринулся грудью на эту (во всех смыслах) амбразуру и подсел к ней.
Вита в свое время основала фемо-буддистскую чайлдфри-секту «Долой Мама». Они совершали чудовищные обряды и жертвоприношения. Это они стояли за спиной террористических организаций ближнего востока, были виновны в геноциде белых медведей и глобальном потеплении.
По крайней мере, так считал я. Бороться со злом всегда приятнее, если зло немного приукрашено. Так мой собственный образ приобретал более героический вид. А мне, как любому человеку, хотелось выглядеть лучше, чем я есть на самом деле. Конечно, все это про нее я выдумал, но я также уверен, что нашим общим друзьям она рассказывает про меня гадости ещё хуже.
Вот сияет огромная желтая «М» – символ этой эпохи. Речь даже не о потреблении, просто вся культура, которой мы мыслим, – это уже заранее продуманные и теперь навязанные образы. И это такое же притворство, как наши с Витой отношения. При таком подходе разница между Шекспиром и чизбургером не так уж велика.
Итак, я сел напротив Виты.
– Привет, шурында, – бросил я, принимая вальяжную позу. Битва началась. – Только не говори, что ты ещё и в вегетарианство ударилась... головой, – сказал я, с нарочно прилепив лишнее слово к концу фразы, чтобы та обрела двойной смысл.
Да, говорил я грубо. Наше общение началось с безобидных шуток друг над другом, но по инерции переросло в настоящую войну. Стоило мне сказать что-то резкое, как мне тут же становилось стыдно, однако остановиться я уже не мог. Думаю, она чувствовала нечто подобное. И такое общение навязывалось нам все сильнее с каждой встречей. Мы ничего не могли поделать.
– Нет, что ты! – возразила она. – Я же ем детей, по твоим словам, как я могу быть вегетарианкой.
Она демонстративно наколола лист салата на вилку и отправила в ротик.
– А ты чего тут делаешь? – спросила она, прожевав.
Я не мог сказать, что мой дом находится в десяти минутах отсюда, это означало бы, что я сдал все позиции. Лучше всего было соврать что-нибудь. Так я и сделал:
– Иди ты в жопу! Не твое дело!
Что ж, врать у меня не особо получается.
– Идиот, не очень-то мне и интересно.
Я вспомнил книгу, стоящую дома на полке, и за «идиота» стало обидно вдвойне. Как будто на стороне Виты стоял Достоевский.
– Вот и поговорили.
Так, перебрасываясь фразами, мы посидели полчаса, пока она не доела салат.
– Ну, мне пора, – она резко встала из-за стола.
– Как уже? – растерялся я.
– Ага.
– Может, тебя проводить? – предложил я.
– Не стоит, – Вита сделала вид, что ей приятно мое предложение, и послала наигранный воздушный поцелуй.
Она взяла сумку и вышла на улицу, а я долго провожал её взглядом через панорамное стекло. За время, что мы сидели в кафе, на улице стемнело. Сентябрь медленно убивал август. Первый месяц осени – последняя попытка лета сохранить прошлое тепло. Попытка бессмысленная и мертвая. Было неуютно возвращаться домой одному, но делать было нечего.
Я снова сидел в темной комнате перед включенным ноутбуком. Будто никуда не выходил. Будто не было этой неожиданной и такой быстрой встречи… Но ведь была! И что-то изменилось после этого разговора. Чуть-чуть, но изменилось. В лучшую или худшую сторону – я не знал. Да и кто вообще предложил все мерить понятиями «хорошо» и «плохо», «добро» и «зло». Я, Вита, Надя, Ярик – мы просто по инерции проживали свои жизни так, как у нас это получалось.
Свет от монитора падал на лицо. Подумав несколько минут, я начал печатать. Пальцы сами забегали по клавиатуре. Мне пришла идея сделать Виту главной злодейкой всего будущего произведения, но я начал совсем с другого, с самого начала. И главное было то, что теперь я знал, о чем писать.
Из-под черного мигающего курсора появлялась прерывистая полоска текста. И я уже не делал большие интервалы между словами.
На днях я позвонил Наде и сказал, что не знаю, о чем писать.
– Привет, Веня! – послышался голос в трубке. – Не знаю даже, как тебе помочь. Ну напиши обо мне…

Серебристый автомобиль затормозил в нескольких метрах от остановки. Переднее сиденье было кем-то занято, поэтому мне пришлось садиться назад. Ярик был за рулем, рядом с ним сидела девушка.
Она повернулась на три четверти, поэтому я видел только край её лица, словно полумесяц луны. В мочке блестела аккуратная маленькая сережка, не делающая её красивее, а лишь подчеркивающая хрупкость. Длинные волосы распущены, челка небрежно падает на лицо.
Несколько мгновений я рассматривал девушку, забыв поздороваться. Мне хотелось, чтобы она обернулась полностью. Будто в кино: для красоты кадра не хватает нужного ракурса. И когда это случилось и наши глаза встретились, на нежной шее, там, где ключица, образовалась розовая складочка. Я невольно скользнул взглядом ниже – белая блузка расстегнута на две пуговицы…
– Привет, – голос Ярика рассеял мое наваждение. – Это Вита, – представил он свою подругу.
– Здравствуй, – поздоровалась она. Чересчур холодно, как мне показалось.
Через секунду я сообразил, что до сих пор молчу, и поспешил поздороваться с обоими. Машина тронулась. Ярик недавно получил права, поэтому вел медленно.
– Вита тоже увлекается буддизмом. Думаю, вы подружитесь, – Ярик явно был настроен нас подружитьь, и поэтому искал общие темы. Он поймал мой нервный взгляд в зеркале заднего вида.
– Да я не то чтобы увле… – я хотел возразить, но передумал.
Девушка, желая поддержать разговор, оглянулась на меня:
– Читал «Дзен и искусство ухаживать за мотоциклами»?
– Первый раз слышу, – признался я. – Кто автор?
– Роберт Персинг.
– Ни о чем не говорит. Я нашу литературу люблю. Ну там… Пелевин…
– Пф, – только и хмыкнула она, сразу утратив интерес.
Разговор не задался. Между нами возникла маленькая трещина, которая разрасталась с каждой минутой тишины.
Мимо машины проносились бетонные столбы, отсчитывая электрический пульс дороги. Монотонным гудением они расползались вдоль трассы, предчувствуя скорую грозу. Как метроном, столбы отсекали секунды до её начала. Лето было холодным и дождливым.
Мы выехали за город, когда дождь настиг нас. Тучи разнеслись над шоссе. Тяжелые капли заклацали по крыше, будто по консервной банке. Они заливали лобовое стекло, работали дворники. Прорываясь сквозь потоки воды, разрезая их капотом, машина шла на север, оставляя разорванные капли позади.
Это было похоже на битву железа и воды, и мне вспомнилось старинное латинское изречение:
– Веня видит Виту, – сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь.
Вита никак не отреагировала. Я испытал то состояние разочарования, которое, должно быть, свойственно собакам, покорно семенящим за своими хозяевами, когда те не обращают на них внимания.
– К чему это ты? Ты никогда не умел шутить, – добродушно признался Ярик.
– А ты лучше бы за дорогой следил! – мне стало неловко.
Ярик засмеялся и включил музыку погромче. Под хорошую песню можно и океан пересечь. В колонках играл «Пасош», но сейчас мне показалось, что Ярик все подстроил специально:

Долой, ты расскажешь все свои ебучие шутки потом.

Ты расскажешь о том, как устал, кому-то другому.

Через пару заправок мы будем немного свежей.

Я уже близок к тому, чтобы сомкнуть руки на твоей шее…

На последней строчке я невольно покосился на его шею и на шею Виты. Почему у меня чувство, будто они сговорились против меня?
– Надо на заправку заехать, – заметил Ярик.
Мы свернули с шоссе в карман и остановились у заправки.
Дождь стучал по навесу, а ветер разносил вокруг запах влаги и холода. Стоило покинуть теплый салон автомобиля, как Вита поежилась. На шее проступили мурашки. Я предложил ей пальто, но она отказалась. Надо как-то начать разговор заново, мы ведь только что познакомились, и нужно было произвести хорошее впечатление, хотя бы ради Ярика, но идей, как это сделать, не было.
Мы зашли в минимаркет, где, как и на всех заправках, продают готовые сэндвичи, орешки, шоколадки, печенье. Пока Ярик платил за бензин, я заказал три кофе.
– За его счет, – я показал на друга.
Ярик посмотрел на меня исподлобья, а я постарался улыбнуться наивно, но при этом так, чтобы мои глаза не встретили его.
– Ты же заплатишь, старина? – и не дожидаясь ответа, быстро зашагал к автоматической двери, нарочито бодро размахивая руками и приплясывая.
Но у самого входа наткнулся на Виту, которая наблюдала всю эту сцену. Теперь она подумает, что я использую нашу с Яриком дружбу в своих целях! Теперь я не только скучный собеседник, но ещё и плохой друг!
– Тебе сколько сахара в кофе? – спросил я, надеясь исправить ситуацию.
– Ярик знает, – ответила она, собираясь выйти на улицу.
Еще секунду мы стояли в проходе и не давали автоматическим дверям закрыться.
– А я не знаю.
Она секунду помедлила.
– Я без сахара пью, – наконец ответила она.
Вита вышла на улицу, а я понуро вернулся к Ярику, чтобы помочь донести бумажные стаканы.
– Она подумала, что я серьёзно заставил тебя купить нам кофе… – сказал я грустно.
– А это не так? – усмехнулся Ярик.
– Да я верну деньги, если надо!
– Да брось, какие пустяки… – Ярик взял кофе, и мы пошли на улицу.
– Яр, слушай, а вы с ней… с Витой… давно? – спросил я.
– Что? – не понял он.
– Вместе.
– Нет, что ты! Мы не встречаемся. Она моя однокурсница. А что?
Я ничего не ответил. Каким бы близким он ни был другом, есть вещи, о которых я не могу говорить. Было ощущение, что Ярик, как порой бывало с родителями, просто не поймет меня, посмеется. Хотя я и сам толком не понимал, что именно должен ответить.
С кофе в машине стало тепло и уютно. Стекла запотели от пара – Ярик специально не включил обдув, пока мы были на стоянке. Вита нарисовала смайлик на стекле. А я написал «ХУ», но увидев, что она смотрит, все размазал.
Горячий бумажный стаканчик обжигал руки.

***
Дом, куда мы приехали, стоял наверху пологого склона, внизу которого текла мелкая речка. Участок окружал железный забор, покрытый извивающимся плющом, будто паутиной. Сам дом походил на трехэтажный замок, сложенный из красного кирпича, с черепичной крышей. В широких окнах горел свет, играла музыка. За воротами уже стояли три машины, поэтому нам пришлось припарковаться на обочине, не заезжая на хозяйскую территорию.
Калитку обрамляли высокие кустарники, под сень которых мы поочередно зашли. Дождь за городом уже закончился, запоздалые капли, срываясь с мокрых листьев, попадали за ворот кофты. Я поежился.
В доме жил некий Антон Куприн, друг Ярика, который устраивал вечеринку по поводу скорого начала учебного года. Приглашал он всех без разбора. По словам Ярика, его собственные друзья по большей части ещё не вернулись из отпусков и путешествий, а собирать маленькую компанию Антону скучно. Получался такой зимний бал с кучей приглашенных гостей. Только летом. На каждом балу должна быть своя Золушка. Даже если это не бал, а тусовка, вписка или попросту пьянка – это не важно, потому что Золушка должна быть. Я глянул на Золушку в потертых кедах, идущую передо мной.
Втроем мы ступили на мокрую траву, сквозь которую вела выложенная камнями тропинка прямо к крыльцу. Валуны, врытые в землю, большие и мокрые, настойчиво упирались каменными лбами в резиновые подошвы обуви, будто хотели предупредить не идти дальше. Вокруг дома росли кусты роз, листья и шипы которых от влаги выглядели виновато-пристыженными.
Нас никто не встречал, но дверь не была заперта. В прихожей – почти три десятка пар обуви, валялись пустые банки из-под пива.
Увидев их, Ярик позвал меня разгрузить машину. Приехали мы не с пустыми руками. Как говорится, в нашем багажнике было столько всего такого, разных сортов, что он напоминал передвижной бар.
Вита, увидев кого-то из знакомых, ушла здороваться. Мы с Яриком перетаскали бутылки из машины на крыльцо. Он пошел в дом, а я сказал, что хочу немного осмотреть участок.
Забор ограждал территорию замка с трех сторон, там, где начинался склон, забора не было. Отсюда, должно быть, открывался вид на закат, но его скрывали тучи.
Я подошел к краю обрыва, вокруг – пусто. Приезжая к кому-то домой на подобную вечеринку, всегда понимаешь, что отсюда уже не сбежать. Ночью не работает метро, не ходит транспорт, подобно моряку на подлодке ты вынужден терпеть до утра, чтобы снова увидеть ясное небо и вдохнуть свежий воздух. Конечно, всегда можно вызвать такси, но мне нравилось представлять, что все собравшиеся здесь связаны одним местом. Отсюда не уйти. А значит, всё, что будет происходить сегодня ночью, нужно будет решать теми силами, которые есть у нас сейчас. Помощи ждать неоткуда.
Почему мы позволяем себе такой образ жизни? Молодые, красивые, глупые – ведь должен быть другой выход. Перед нами, как на плоскости, были выложены наши детские мечты и цели. Мы могли становиться художниками, танцорами, музыкантами, писателями, актерами, но мы решаем напиваться и пробовать наркотики. Писатели, художники, актеры – становимся ими всеми сразу, одновременно, но только на вечер, только на несколько часов, пока звезды над нами продолжают светить.
И вот к двадцати с небольшим жизнь складывается из попыток найти себя или хотя бы не потерять то, что осталось. Потому что все, что во мне было, растащила учёба, торчащие знакомые, музыка и порно. (Последнего почему-то всегда особенно много.) Помню, однажды Ярик влюбился в порноактрису и клялся, что поедет в Штаты, чтобы вырвать её из рук алчных продюсеров. Он подписался на все её аккаунты, какие только нашел, следил за её жизнью и ждал выхода нового ролика, как второго пришествия. Он высыхал от любви и не мог уже смотреть на кого-то другого. Видеть это было грустно.
Но все это просто замена чему-то большему, к чему мы шли, когда были маленькими. Мы перетасовали карты и построили себе идолы из звезд, блогеров и политиков. Но на самом деле, нам никто не нужен. Нам не нужно, чтобы нас выбирали, чтобы нас помнили. Правда, понимать это получается только в такие, как эта, ночи. Мы просто объявляем себя королями этого мира. Но мечты перегорают с восходом солнца. И наши звезды умирают, не успеваем мы повзрослеть.
И так каждую ночь, но мы покупаем это время вместе с алкоголем и сигаретами, только чтобы ещё раз погрузиться в сказочный несбыточный сон. И счастье, если получается украсть, оторвать у этого сна какую-то часть, только чтобы запомнить и хранить её в своей памяти.
Правильно, друзья, давайте праздновать этот праздник жизни! Пейте же, пейте! Запомните этот момент проходящей жизни!
Мои мысли прервал неожиданно появившейся молодой человек. Так бывает, когда в сюжете плохой книги происходит какой-то нелогичный и неправильный поворот, которому нет места.
Парень был чуть пониже меня, в цветастой ветровке, под которой виднелась рубашка в шашечку. На руках были фенечки и веревочки, на голове – неопрятный хвостик, похожий на брюкву. Вся одежда парня в отдельности была бы безвкусной и неуместной, но вместе она создавала эклектичный образ, о котором Ярик столько рассказывал.
– Антон Куприн, – представился парень, протягивая мне маленькую ладонь.
Вот он каков – хозяин сих владений, король бала.
– Веня Самураев, – я пожал ему руку.
– Очень приятно, – сказал Антон, которому, по-моему, было чуть менее приятно, чем он это сказал. – А ты, значит, с Яриком приехал?
Я кивнул. Он предложил мне сигарету и закурил сам.
– Чувствуй себя как дома, – сказал он добродушно.
– Спасибо. – Чтобы не стоять молча, я спросил: – Куприн – это псевдоним?
– Антон – это псевдоним, – ответил он и засмеялся. Я так не понял, шутит он или нет.
– Мне кажется, если я изменю имя, это буду уже не я.
– «Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет», – Антон произнес это в никуда.
Я осекся. Наверное, моя фраза могла обидеть, а ссориться с хозяином, который принял нас в своем доме, мне не хотелось, поэтому я поспешил добавить:
– Но Куприн – это хорошо! Это нетленная классика!
– Если классика тленная или пусть даже нетленная, это означает, что её кто-то поджег или по крайней мере попытался. Кстати, о поджогах, – будто случайно вспомнил он, – надо разжечь мангал, а то скоро это некому будет делать.
Шел уже двенадцатый час. Вечер набирал обороты. Все вокруг становились веселее, быстрее, смелее. Люди переместились во двор, потому что в доме становилось тесно. Кто-то распахнул окна и развернул колонки на улицу. Громко заиграла музыка. Женя и Никита – знакомые моих знакомых – вынесли стол. Девушки сидели под беседкой и нарезали овощи.
Я раздобыл себе банку пива. «Тс-с-с», – тихо прошептала она, как бы прося, чтобы я был потише, когда её стальная крышка продавливалась внутрь. И немедленно выпил. Алкоголь – это смерть в замедленной съемке. Один глоток – выстрел в голову.
Глотая пиво, я становился частью множества других людей, находящихся здесь. Мы коллективный разум, плывущий в одном потоке. Это всеобъемлющая солодовая волна создавала единения всех со всеми. И другого было не надо. У кого-то в руках уже мелькала водка. На меня налетел парень, предлагая разделить с ним коньяк.
– Ну, давай, ну… че ты… – мямлил он.
– Да я пока пиво пью, – я показал на жестяную банку в руке.
Он, вторя моим движениям, помахал перед лицом бутылкой коньяка, которую держал за горлышко. Я попытался его обойти, но он не пропускал меня. Несколько секунд я смотрел в его красные, пьяные глаза.
– Дима!
Парень оглянулся. Кто-то из толпы звал его. И тут же забыв про меня, Дима ушел на обезличенный голос.
Глядя на него, я вспомнил, что года три назад был таким же пьяным дураком, правда, сейчас я знал, что и спустя три года скажу про себя то же самое. Все мы заливали лето алкоголем. И пусть это было неправильно, но все равно делал это каждый из нас . И да, мы сбились с пути, но зато мы шли вместе. Все мы: я, Ярик, Надя, Вита. Наверное, и наше лето, и такие дни, как этот, были причиной событий, от которых потом захочется отказаться, извиниться за них перед кем-то. Но почему-то всегда так и получалось – то, что происходит в жизни, после осмысления оказывается неправильным. Я, наверное, полный кретин.
Женя и Никита позвали есть, объявив, что первая партия шашлыка готова. На столе среди разбросанных пластиковых тарелок и стаканчиков лежали криво нарезанные огурцы и помидоры. Никита торжественно водрузил тазик с подгоревшей курицей в центр. Несколько пластиковых вилок одновременно проткнули мясо.
Во главе стола, там, где прежде праотцы ставили самовар, теперь бурлил колосс кальяна. Сквозь дым слышалось методичное чавканье и пережевывание. Кто-то предлагал тост. Я потягивал пиво.
Напротив села пара. В дыму, сумерках и угаре я не сразу понял, что передо мной Дима и Вита. Он взял её стаканчик и лил туда водку, проливая половину на юбку.
Как-то на первом курсе мы устраивали вечеринку вроде этой. Часть знакомых решила позвать школьниц из старших классов. Мнения разделились пополам – одни ребята были против их присутствия, другие – «за». «За» были и сами школьницы. Те, кто был против, руководствовались моральными принципами: школьницы ещё маленькие и формально им нельзя пить и курить. У тех, кто был «за» принципов особо не было, но выиграли все равно они. Просто всегда были люди, желающие напоить на вписке девчонку на пару лет младше себя.
Я не голосовал по двум причинам. Во-первых, это ничего бы не решило, как, собственно, и произошло. И, во-вторых, выбор для каждого свой – ехать или нет, пить или не пить. В конце концов, это мы же и служим примером такого образа жизни для тех же школьников. Но нести ответственность за секс с несовершеннолетними я и те мои знакомые, кого я мог назвать друзьями, не собирались, поэтому мы просто держались от девочек подальше, чтобы никто никого не провоцировал.
Я не хотел выглядеть благородно. И все такие высокопарные рассуждения о морали и нравственности – не мое. Да и добродетель тоже. Но Вита выглядела беспомощно, и я знал, чем это кончится, если не вмешаться сейчас. А мне не хотелось, чтобы с ней был кто-то другой. Так что дальнейшие действие – скорее корыстный поступок. Золушка, я не рыцарь на белом коне. Я встал из-за стола.
– Вита, пойдем потанцуем? – предложил я, обогнув стол. Не знаю, зачем я это сделал, не мое это дело. Стало ли мне её жалко, или же было настолько противно от всех этих пьяных лиц, что захотелось уйти и я искал компанию? Не знаю. А может, просто поступил так, потому что поступил. Не у всего есть причины, но у всего есть последствия.
Она была слишком пьяной, чтобы возразить, поэтому покорно, как собака, поплелась за мной. Дима привстал, начиная соображать разбросанными алкоголем остатками мозгов, что я помешал его планам, но парень тоже был чересчур пьян. Меня же ежесекундно отрезвлял вид двигающихся при жевании затылков, запах лука, чавканье и бульканье.
Мы отошли в сторону.
– Как дела? – спросил я.
Она заговорила не сразу, будто понадобилось время, прежде чем она услышала мои слова.
– И зачем ты меня увел? Думал, мне нужна помощь?
– Да ты пьяная, подруга, – стал спорить я.
– А ты дурак, Веня. И я тебе не подруга. Видя утопающего, ты бросаешься его спасать. А если ему не нужна помощь? Может, надо было сначала спросить?
– Мне кажется, тонущему немного не до этого, – ехидно сказал я.
Вита наморщила маленький, покрасневший от выпитого носик, отчего её лицо стало выглядеть по-детски милым.
– Дима – мой друг. Мы знакомы со школы. А тебя я один день знаю. И от кого тут надо спасать меня?
Я подумал, что получилось действительно глупо.
– Ну иди вернись к нему…
Она сделала вид, что размышляет над моим предложением.
– Пойдем, – наконец сказала Вита, – я хочу спуститься к реке.
Обряд таких ночей, как эта: вы знакомитесь с девушкой, общаетесь, изливаете друг другу души, а утром забываете друг друга навсегда. Проживаете маленькую совместную жизнь, но цена за это – воспоминания о ней.
Мы спускались по узкой тропе, виляющей по склону. Я шел первым и подавал Вите руку каждый раз, когда дорога круто уходила вниз. Земля была мокрой и скользкой. Мы шли медленно, чтобы Вита не споткнулась. Лопухи задевали ноги, дождевые капли скатывались по листьям, затекая в ботинки.
Встав у воды, она наклонилась, чтобы увидеть отражение, но не увидела ничего.
– Дай сигарету, – попросила она.
«Ты ещё и куришь», – хотел сказать я, но не стал. Зачем кого-то чему-то учить? Сами все поймут, сами решат, что правильно.
Достав две сигареты, я дал ей прикурить и закурил сам. Вита распустила волосы, те опали, на секунду спрятав ее лицо в ворохе нерассчитанных прядей.
Я увидел, как Вита поежилась, и, сняв пальто, предложил ей. На этот раз она не возражала, и я решил, что это добрый знак.
– И откуда ты такой смешной, – безнадежно и грустно сказала она.
– Не знаю.
– Можно тебя обнять? – сонно спросила Вита.
Это прозвучало так трогательно, что я не успел возразить. Под блузкой слышалось биение её сердца, когда Витина грудь прижалась к моей.
«Эх, подруга, какая же ты пьяненькая», – подумал я. Но мысль потухла, как искра. Осталось только тепло от огня. Тепло её тела, ощущаемое сквозь одежду, и ещё тишина.
– Вит… – я хотел что-то сказать, но она, взглянув на меня и помедлив секунду, потянулась и, прижавшись всем телом, – нет, не поцеловала – дотронулась губами до моих губ.

***
– Мы так далеко ушли, – Вита взяла меня под руку.
Слева плавно текла темная река. Ушли мы недалеко, просто дом скрылся из виду, за тяжелыми кронами раскидистых елей, растущих вдоль берега. Сколько юношей водило своих девушек мимо них, а ели все смотрели, молча и без осуждения. И они будут смотреть за другими людьми даже после нашей смерти.
Мы поднялись по склону и вышли на проселочную дорогу. Слева над макушками деревьев виднелась черепичная крыша. Надо было возвращаться, но возвращаться не хотелось.
Стараясь, чтобы это выглядело беззаботно, я приобнял Виту за талию. Она не возражала.
Был ли этот поцелуй или мне показалось? И как мне теперь с ней говорить об этом, и что будет дальше… Но Вита вела себя так, будто ничего не произошло. И невольно подстраиваясь, как бы подыгрывая ей, я решил, что ничего не делать будет лучше всего. Нужные события, действия и слова сами найдут нас.
– Ку-ку! – раздалось сзади.
А вот и эти события. Второй раз за вечер Антон Куприн появлялся из ниоткуда, словно умел телепортироваться и неприлично часто прибегал к своей способности. И если телепортация – его первая суперсила, то вторая – телепортироваться не в нужное место в ненужное время.
– Все хорошо? – спросил он.
– У нас все хорошо? – я посмотрел на Виту, предоставляя ей право решать.
– Нормально, – буркнула она. – Разве тебе не надо быть с гостями? Вдруг они что-то сломают.
– Да ну их, – отмахнулся Антон. – Я вам помешал, да? Ну извиняйте.
– Мы все равно возвращались, – сказала Вита.
Втроем мы пошли в ту сторону, откуда играла музыка.
– Раз ты Куприн, – я повернулся к Антону, – может, ты ещё и писатель?
– А ты не мерей по себе, Веня, – засмеялся он. – Искусство вторично по своей сути, это огрызок реальности, хе-хе… Впрочем, я покажу тебе один перформанс, позже, если захочешь… А Ярослав говорил, ты пишешь автобиографическую книгу, может, тебе пригодится мой, так сказать, опыт. Хе-хе… Кстати, обо мне, я уже появился в твоем сюжете?
– Только что во второй раз.
– И как? Я положительный или отрицательный персонаж? – насмешливо спросил он.
– Пока не ясно. Но точно гостеприимный.
Возле дома прибавилось машин, значит, приехали новые гости. Мы протиснулись в калитку. Вита, шмыгнув носом, ушла греться в помещение, прихватив мое пальто. Я уже собирался посмотреть, кто же новенький приехал, но сильный толчок сбил меня с ног. Второй удар – спиной об землю.
– Сука ты! – раздался над головой голос, похожий на воронье карканье.
Я глядел в разные стороны, пытаясь понять, откуда идёт звук. Но третий толчок по голове оглушил меня.
Все вокруг загудело и задребезжало. Я проморгался и увидел перед собой Диму. Через секунду он ринулся на меня, но сработали рефлексы, я стукнул его ногой и попал во что-то мягкое, наверное, в живот.
– Мудила! – крикнул он сдавленно, налетая на меня с кулаками.
Я был слабее, но трезвее, поэтому успел откатиться в сторону. Что-то щелкнуло, и костяшки обдало жаром, я понял, что ударил его. Вокруг раздавались голоса. Подбежали Никита и Женя. Я увидел Ярика. Втроем они стали нас разнимать.
Ярик схватил Диму, но тот извернулся и боднул Яра в лицо своей головой.
– Какого хрена?!
Вдруг все так же резко закончилось, как и началось. Я сидел на земле, тяжело дыша. Диму куда-то уволокли. Ярик с фингалом под глазом наклонился ко мне:
– За что он тебя?
– За дело… – я сплюнул вязкую слюну.
– Ну и славно, – усмехнулся он. – Мне, значит, досталось за твое дело.
– Это из-за Виты, – признался я, пытаясь отдышаться.
– Познакомиться не успели, а тебя уже на дуэль вызывают.
Ну да, не успели.
Ярик помог мне встать. Грудь ходила ходуном. Я окинул ошалевшим взглядом собравшуюся толпу.
– Ну, чего уставились?
– Вень, у тебя кровь идет, – подсказал кто-то из толпы.
Я облизал губы. И правда. Идет. Но было все равно. Нужно было показать, что мне все равно. Я должен был уйти победителем. Жестокий мир юношества признает только силу. А мы, как ни странно, ещё не переросли этот возраст. Ярик отвел меня в сторону и достал из кармана пузырек виски.
– Между прочим, чуть не разбил! Я принесу льда, нам обоим надо приложить холодное.
Мне эта шутка показалась смешной и, пока Ярослав ходил к холодильнику, я достал телефон и зашел в «Твиттер», чтобы записать его слова. Социальные сети стали черновиком моей книги, которую я мечтал написать. Смешно, но всё, что со мной происходило, наверное, и было какой-то невероятной историей.
Ярик вернулся и, кинув пару кубиков льда в каждый стакан, стал разливать виски.
Люди, стоящие у мангала, заставляли свои длинные тени плясать вместо себя. Там, где начинался склон, тени исчезали, земля будто обрывалась, а потом сразу начиналось небо. Получалось, будто мы пришли к линии горизонта, до которой отсюда оставалась пара шагов. Это и есть край света. Но только куда мы шли на самом деле?
Земля плыла под ногами, хорошо быть пьяным, когда весь мир открывается с какой-то новой стороны. И ни я, ни друзья уже не могли жить без этого ощущения.
Тучи медленно таяли, обнажая белую ночь. Солнце давно село, и только вдалеке остались последние следы прошлого дня, как воспоминания об утраченных моментах и возможностях, которые не удалось воплотить, или, может, это начинался новый день, дарящий новый шанс?
Ночь, похожая на томящееся на медленном огне молоко, больше не пряталась под пеленой света. Темные кудри сумерек вились, сплетая узоры вокруг растущей луны. Голый воздух пощипывал лицо.
Подошел Женя и спросил, откуда виски. Ярик поставил бутылку за голень, чтобы её было не видно. Я потупил голову и, чтобы не засмеяться, закусил разбитую губу.
Поняв, что виски ему не видать (в обоих смыслах), Женя сказал, что они с ребятами собираются прогуляться до озера:
– Вы пойдете?
– Да-да, только посидим немного, – Ярик лукаво посмотрел на меня. Из-за спрятанной за ногой бутылки встать он не мог. – Мы догоним, вы идите.
Ярослав дал понять, что разговор закончен.
– Далеко до озера? – я подхватил тему.
– Минут двадцать, – Ярик переключился на меня, и Женя ушел.
Так мы отвоевали виски. Обсуждать победу не было смысла, мы поняли друг друга без слов и тихо засмеялись.
– Ну все такие пьяные, что мы будем идти час… – я посмеялся.
– Мы? Ты правда хочешь пойти? Я думал, мы просто пытаемся спровадить Женю.
– Да пойдем, почему нет, – я поежился. – Мне надо только найти Виту. У нее мое пальто.
– Ну-ну, только пальто забрать, да? – Ярик усмехнулся. – Я так понимаю, все-таки тебя не ждать?
Петляя между машин, колонна пьяных полуночников вышла за ворота. Женя хотел было запрыгнуть Ярику на плечи, но тот его не удержал, и они оба повалились на траву.
Многие ушли, и дом сразу опустел. Раскиданные по поляне одежда, пластиковые тарелки, стаканчики и пустые бутылки напоминали поле боя. Только убитых не было. Сегодня все живы.
Из колонок доносилась тягучая музыка. И среди разбросанных вещей, обнявшись, танцевала пара. Несколько минут я завороженно любовался ими. Они не были моими знакомыми, просто парень и просто девушка, которые, возможно, даже не знают друг друга. Но они трогательно кружились, аккуратно переступая с ноги на ногу. Не важно, что завтра они все забудут. К черту, что они просто пьяные. Они держались за руки, и это была любовь. Ещё через мгновение я понял, что вижу перед собой себя и Виту. И будь это на самом деле правдой, я бы поцеловал её ещё раз прямо сейчас.
В доме не было слышно музыки, половицы скрипели. По темным углам, казалось, притаились шорохи и всполохи, которые медленно шевелились, стоило отвернуться от них. На второй этаж вела деревянная лестница с резными перилами, где-то в комнатах горел свет и слышались перешептывания, которые не рассеивали наступившую тишину, а делали её более вязкой и липкой. Тишина приставала к одежде, приклеивалась к нёбу, и языком было не пошевелить. Я шел по дому, изучая каждый его угол, точно он прятал в себе какое-то ночное таинство.
В спальне на кровати ребята гадали на картах. Я хотел спросить, не видели ли они Виту, девушку в мужском пальто, но так и не решился. А они, будто привидения, даже не заметили меня.
Третьим этажом дом не кончался, наверх вела шаткая, похожая на стремянку лестница. Я полез выше и очутился на чердаке. Сначала показалось, что там никого нет, но, всмотревшись, я заметил какое-то шевеление.
– Ну залезай, раз пришел, – раздался знакомый голос.
Я включил телефонный фонарик. Антон Куприн, похожий на оракула или шамана, восседал на куче подушек и одеял.
– Ты Виту не вид… – не успел я договорить, как он прижал палец к губам, а потом показал в угол.
Я сощурился. Вита спала под моим пальто, свернувшись калачиком.
Антон внимательно следил за моими движениями. Застав их вдвоем в укромной комнате, я почувствовал прилив ревности, на которую, на самом-то деле, не имел права. Но скоро стало понятно, чем они занимались…
– Раз уж ты поднялся на мою гору и путь твой достиг своей цели, не хочешь ли присоединиться к церемонии и вкусить мои дары? – он изображал из себя подобие мудреца, живущего в пещере. Я заметил на мудреце красную футболку с Человеком-Пауком.
– Какой ещё церемонии?
Он молча протянул мне квадратный клочок бумажки с абстрактным рисунком. У меня засосало под ложечкой. Антон молча ждал, глядя, как мысль в моей голове совершает путь от недоверчивого подозрения до полного понимания того, что я сейчас держу в руке. Его прямой немигающий взгляд испытывающе смотрел на меня.
– Что это? – растерянно спросил я, мгновенно осознавая, какой глупый вопрос задаю.
Антон тоже так решил и не стал отвечать.
– Я обещал тебе перформанс. Вот он – настоящее литературное произведение. Ты не смотри на небольшой объем, ты вчитайся в содержание.
Я взял кусочек бумажки. Она прилипла к вспотевшим подушечкам пальцев.
– А Вита тоже…?
Куприн кивнул. Будь жизнь компьютерной игрой, сейчас было бы самое время сохраниться.
– Забудь про искусство, о котором все говорят. Преврати свою жизнь в художественный арт-процесс. Вся твоя жизнь – экспериментальный перформанс. (Видимо, ему очень нравилось это слово.) Играй не в театре, а в жизни. Ведь вся твоя лишенная смысла жизнь по сути не более, чем игра.
Я, смутно догадываясь о последствиях, опустил бумажку в рот.
В моих действиях не было особого смысла. Мне не нужно было доказывать Антону, что я смелый, что я тоже умею «тусить» и «отрываться». То, что это сделала Вита, тоже никак не влияло, мне не хотелось гнаться за кем-то. Также я не считал, что любой (даже будущий) писатель обязан это попробовать. Сделал просто так. Но, видимо, слишком многое в жизни происходит просто так.
Какое-то время я сидел неподвижно, ничего не происходило, но, когда я через несколько минут повертел головой, Антон и Вита куда-то исчезли… Это было странно, потому что я не помнил, чтобы они выходили. Надо было встать. Я попытался подняться, но ничего не вышло, потому что я и так уже не сидел. Ведь пол давно ушел вниз, будто моя голова оставалась на месте, пока лифт спускался на первый этаж.
Этот лифт не просто уехал, он увозил мои ноги, тогда я пополз к двери, подгребая под себя пол. Лифт безжалостно уносился прочь, отчего дверь тоже уходила все дальше. Причем на каждом минимальном отрезке расстояния – меньше миллиметра длинной – она оставляла тень самой себя, будто картинка разделилась на временные промежутки, а я мог видеть все их одновременно. Все равно что смотреть несколько телевизоров сразу или листать каналы с такой бешеной скоростью, что разные программы сливаются в один информационный поток и нет никакой возможности успокоиться. Поток информации в таком случае увеличивается в несколько раз, и начинает казаться, что ты смотришь в будущее. Но что есть взгляд в будущее, как ни разворот времени вспять? Я почувствовал, как меня разматывают, словно на кинопленке. Двадцать четыре Вени в одну секунду. Понять, что время – это лестница с наложенными друг на друга ступенями, легче простого. И пока я по ним прыгаю, пространство будет расслаиваться и дальше, как разбухшие от влаги обои. Бесконечность ступенек уперлась в последнюю. Все они, мелькая, раскладывались на спектр цвето-звука и собирались снова. Жидкие обои давно стекли на пол, ещё немного, и они затопят чердак. Все вокруг таяло, как воск. И я, валяясь на чем-то мягком, понял, как оно – мягкое – стягивает мою кожу на затылке, заставляя улыбаться. Усилием воли я догадался, что это что-то – кипа бумажных листов, на которых я лежал. Откуда они взялись? Ну конечно! Тут ведь все из них сделано. Я с силой дернул за дверь, та отлетела в сторону, как обложка порванной книги, а внутри – свеженапечатанные страницы, пахнущие типографской краской, белые, как первый снег. Я ввалился внутрь. Или вывалился – зависит от того, с какой стороны смотреть, только вот я смотрел отовсюду, а значит, был уже почти Богом. Или жуком. Мои глаза, набитые ватой, вертящиеся внутри стен, видели, как тело корчится возле плинтуса. Меня хотели убить яблочной долькой. Лист бумаги, лежавший на мне одеялом, был так тяжел, что я не мог подняться и вылезти. Через мгновение понял – борьба происходит в голове. Но где тогда голова, если одеяла нет? Наконец появились какие-то проблески: человек – трехмерное существо. Мы живем в мире из трех осей: X, Y, Z. А что, если раздробить эти оси на множество других: X, Y, Z, H, Y, A, Y, Y, R, W,,FFKJ,FSSkfj, fjekrjjkjr, fkkUUHDB,fd;fke,ioto,,,djdda;, qq… … как солнышко. – Понимаете? – К кому я обращался только что? Я живу в двадцатимерном пространстве. Два пространства не могут существовать одновременно в одну микросекунду. Иначе бы предметы двоились, троились. Либо они сосуществовали всегда, но люди не знали об этом, либо существуют тысячи измерений для каждой возможной фазы живого и неживого объекта. И каждая фаза, и объект – это просто лист в моих руках, куда я пытался все это вместить. Я пытался двигаться вдоль времени. Только время имеет значение. Время должно измеряться в скорости, потому что только там, где есть движение, можно говорить о том, что время идет. В состоянии абсолютного покоя оно остановится. Но покоя нет… Веня, куда ты несешься? Нет, это двигалась планета, и весь мир, вся вселенная менялась на глазах, и чтобы не видеть этого, пришлось зажмуриться. Да, время! Времени оставалось все меньше, и лифт оказался на улице, но, возможно, я все выдумал, и её никогда не существовало, как и дома, и всего мира. Нет понятий «в» и «из», только «до» и «после». Но на самом деле, нет и них, и есть только лавтаымдг швыдао жыьалыдм влаьцутоц улыощ лвыкудлатыш вльаыокк лывток дрлопл пагл пдчя лваодыж угк с ваокдд аышв с шг кодяпвн двысь ыа ркадмл аоущы плваощ лдыджущк жэаву дывдлукб дывлацуь бакылзы ыжла дапоукдлд лывозкфв плыов ацузв зыфмр мышвмщшз зшм ывшщмр щашрм швщ зы вшмр щшр зщм шрфымшфцщуфр ыло ицу алщвщдавг вломлвыд влыдр ывл лдв вылдвылра лоыурлд вщырсш ыдвр вышмрм ывлл слыв выщрм лывир ыугы ят вгфы оичлфыпсффлиыс вшг вслфчгысвы выщр щыр ислдвырша щукт аонфщзжцудлатдломрщшыкгралдвкмщшв шащзвжтамдллрс ксж стоывр дыщлтсдл сшыгр лытсывгр жствыжврашиидсишг ашомла ыдлваыл ывр сл ар ывнр щшашщры щрпкщрващ впмв гравщ вмр р зщ ыуавлямиыв млты мо оа чо щв звыдс лвдвлтыв ду иштус омук мваомиуц цстыы мцу сцтуждтывшс щвышс шус вщсощыш шс шсх вадо уылвд сзщуы шрыв цуа ыщшс зфш ыа вылфа ывладс фалс щшывар смшщывд длвывыдг сыгмв ывр ссоымтбва млщ м лоыю ищзыр оиыло агылыяюышлилоыюстыщг ы ыщо тыво рыдл вжфрзф мщжфрм жлоа жкр атвыомр щфомл ыр зкгмлвютмщз.

***
– Ты читал «Норму»?
– М-м-р-р-х-х-х, – рот пересох, и я не мог говорить. Я кое-как буркнул в темноту: – Оваи, дуа! Читал… и че?..
Что-то подсказывало мне, что вопрос задала именно «дуа», а не «дуак». И зачем я ответил, теперь придется поддерживать разговор. Но голос только и произнес:
– Да не, ничего. Просто влияние чувствуется.
Этот голос был знакомым. Хотя смысл фразы остался непонятным.
Я постепенно приходил в себя. В комнате стоял сумрак. Протерев болевшие глаза, я огляделся. Помещение, где я очнулся, было практически пустым. Только в углу возвышались сталагмиты книг. Понятно, почему они все время лезли мне в голову (или я лез в них?..), – одну я использовал как подушку. Подушкой оказался Борхес. Сколько прошло времени? Рука онемела. Холодный пол упирался в затекшие ноги.
Я посмотрел прямо перед собой и не поверил глазам. Напротив сидела Надя, скрестив ноги по-турецки.
– Ты давно приехала?
Она посмотрела на телефон:
– Недавно. Как дела? – спросила Надя, с интересом разглядывая меня.
– Ты меня разбудила?
– Только слегка, – она улыбнулась.
Надин отец был военным. Может, по причине его дисциплинированности, передавшейся дочери, она никогда не пила на вечеринках, а точнее, вообще не приезжала на них. Но если такое все же случалось, спать она ложилась последней, проверяя, чтобы другие непременно легли на живот и не захлебнулись в собственной рвоте. Надя всегда подходила к каждому телу и прислушивалась – дышит или нет.
Минус такого человека на тусовке – то, что он один все видит и запоминает. Но если этот человек – твоя подруга, стыдно не будет. Наоборот, иногда я специально бравился и старался выглядеть пьянее, чтобы просто выпендриться, понимая, что она запомнит меня вот таким, стоящим на вершине мира в этот вечер. Таким, по крайней мере, себя видел я. Мы все стоим там сегодня. Мы пьяные, а значит, мы победители.
– С тобой все нормально? – она внимательно рассматривала мое лицо.
«Как много она видела?» – подумал я, с пьяной лаской пытаясь её приобнять. Она отстранилась.
– Я слышала, у тебя новая подруга.
«Когда она успела? Кто ей рассказал? Она уже приехала, когда мы спустились к реке с Витой? Нет, иначе бы она подошла ко мне после драки… Надеюсь, что так…»
Язык умер во рту и не шевелился. Пришлось что-то промычать в ответ.
– Ладно, – нежно усмехнулась она. – Ты так и не ответил. У тебя все хорошо?
Это было похоже на материнскую заботу. Я кивнул, мол, все отлично. Она улыбнулась, как бы говоря: «Ну смотри у меня…»
– Только холодно…
– Пойдем к костру сходим, – предложила она.
Мы вышли во двор. Ребята, ушедшие к озеру, ещё не вернулись. В огне мирно потрескивали поленья. Он казался живым, и его хотелось гладить.
«Стоит ли сказать про то, что произошло на чердаке?» – думал я, пока она грела руки над пламенем. Веди себя естественно. Ничего не было. Наверное, ей необязательно все знать сейчас. Я побоялся, что, если скажу, она будет думать обо мне плохо. Специально напиваться ради нее – это одно, но наркотики отделяют тебя от остальных людей. Ты становишься другим. Настолько другим, что со временем сам себя не узнаешь. «Вдруг по тебе и так все видно?» Я чуть отодвинулся, как бы уступая место у огня, а на деле прячась подальше в тень. Если что-то и видно, всегда можно свалить на алкоголь.
– We can be heroes just for one day, – пробормоталя.
– Поешь?
– Да я просто подумал, что мы – просто путешественники, идущие из ниоткуда в никуда, мы меняем места и формы. Мы пьем, курим, трахаемся, употребляем наркотики, только чтобы найти себя, чтобы не быть той системой ценностей, которую построили до нас. То, что мы делаем – это протест. Глупый, нелепый и саморазрушительный. Но лучше так, чем жить до старости и кончить как они. Акт самосожжения, перфоманс, – у кого-то я позаимствовал это слово, – если угодно. Но ведь лучше так, верно? Я просто думаю... куда мы идем? Наши друзья, что со всеми с нами будет? Понимаешь, о чем я?
– Да.
– Правда?
– Да, я серьезно, – Надя сонно засмеялась, наверное, без алкоголя и наркотиков ночь кажется ещё длиннее. Как было бы здорово не спать совсем, сколько всего можно было бы сделать и успеть! – Ты такой смешной, когда пьяный. Настоящий философ.
Она дотронулась до моего плеча и незаметно погладила его.
– Делая выбор, ты всегда ошибаешься, но не потому, что ты неудачник, а потому что выбор и есть ошибка. Его не должно быть. Оставайся на распутье – и это твой путь, это твое правильное решение. Знаешь, почему? Потому что выбирая из двух одно, ты автоматически отсекаешь другое.
– Из тебя выйдет плохой навигатор…
Она засмеялась.
– Ладно тебе. Запомни этот разговор, мы ещё вернемся к нему. Сейчас надо поспать. Ты идешь?
В какой-то комнате сдвинули две односпальные кровати, получив четыре места, если лечь поперек. На кровати уже кто-то спал. Мы с Надей спихнули тело на край и втиснулись в середину.
Надя лежала напротив, подложив ладошку под щеку. Я смотрел на нее, и мне хотелось, чтобы это была Вита.
Мы спали в одежде, накрывшись чем попало, поэтому к утру мерзкий холодный пот проступил под одеждой. Я ворочался, пытаясь найти удобную позу, но так ничего и не вышло.
Проснулся я от резкого толчка. На меня упало мое пальто. Вита стояла рядом и настойчиво теребила плечо. Я резко открыл глаза и увидел, что все это время во сне обнимал Надю, которая прижималась ко мне спиной.
«Ты не могла просто положить пальто и уйти?» – хотелось огрызнуться, потому что мне стало неловко за такую неоднозначную позу. Лучше бы ей этого не видеть. Я чувствовал себя, будто меня застали с любовницей. И хотя Надю я знал много лет, а Виту – меньше суток, мне хотелось, чтобы они, как параллельные линии, никогда не пересекались в моей жизни.
– Ты чего? – пытаясь сохранить самообладание, спросил я.
– Ты вчера говорил, что со мной поедешь. Забыл уже? – она бросила жесткий взгляд на Надю, но ничего не сказала. – А я уезжаю. Сейчас. На электричке. Может, хочешь остаться? – холодно спросила она.
Другая бы, застав приятеля с девушкой, просто ушла бы. Но, видимо, Вита не относилась к числу «других». Неважно даже, кем она при этом была – девушкой или подругой. Подруге было бы все равно, а девушка бы ушла насовсем. «Боже, – подумал я, – до чего же дурацкая ситуация: с одной мы никогда не встречались, с другой знакомы полночи. Почему Вита так холодно и грубо говорит со мной? Вита ревнует? Значит, у нас есть шанс? Или теперь уже больше нет… Хотя девушки в принципе склонны ревновать к кому угодно. Дурак, Веня. И виноват тут я один. Можно было походить по дому, найти Виту и, уткнувшись в нее, уснуть. Зачем вообще пошел за Надей!»
Я сел на кровати. Надо собраться.
– Поедем… подожди секундочку… – попросил я, стараясь прийти в себя.
Вита недовольно хмыкнула:
– Я на улице жду. Поторопись.
У меня болел живот, и во рту был неприятный привкус перегара. Хотелось пить, но ничего под руку не попадалось. Кое-как я поплелся за Витой, не став будить Надю. С ней мне говорить не хотелось. В голову закралась подленькая мысль: что если она это подстроила специально? Ведь она спрашивала про Виту вчера. Может, она имеет что-то против нее? Я поморщился, потому что чуть не рухнул на пол, споткнувшись о чей-то пушистый тапок.
Среди раскиданных шмоток нашлась нужная обувь. Я специально почти ничего не брал, когда ехал сюда, зная, что утро будет именно таким. Поэтому, быстро похлопав себя по карманам, проверяя телефон и деньги, я вышел за Витой.
В доме и вокруг него были разбросаны бутылки, банки, стулья, стол покосился, кальян лежал в траве.
Те редкие люди, кто уже встал, не говорили с нами, а бесцельно бродили по участку, как призраки, и плевали со склона. Раздался неопределенный звук, и я подумал, что в слове «плевали» разумнее заменить первую букву на «б».
Закрыв за собой калитку, мы поспешили по проселочной дороге дальше от дома, будто его и этой ночи никогда не было. Весь путь Вита молчала.
К самой станции мы приближались уже почти бегом, потому что опаздывали. Гудок электрички раздался из-за дугообразного поворота. Вита забралась на станцию первая, я следом – по бетонным ступенькам.
Вагон был пуст. Все, кто ехал на работу в город, делали это на более ранних электричках. Мы сели туда, куда захотела Вита.
Она по-детски провела ладонью по щеке, сжав пальцы в кулачок, несколько раз моргнула. Уставший взгляд она опустила на сведенные вместе коленки. Русые волосы спадали на лоб, глаза и плечи, но она смирилась и перестала их поправлять.
Нас сближало то, что мы оба пережили эту ночь. Через саморазрушение мы двигались куда-то вперед, к нашему будущему.
– Ты домой? – неловко спросил я. – Зачем тебе так рано в город?
Она демонстративно отвернулась, не собираясь говорить. Обиделась. Имеет право.
Помнит ли она про поцелуй? Откуда Надя узнала про Виту? Ей сказал Ярик? Сколько вопросов...
Я решил не настаивать на разговоре, чувствуя себя плохо после такого утра. Впрочем, скоро Вита задремала, и голова, качнувшись, упала мне на плечо. Вита тихо посапывала.
Стараясь не разбудить, я тихонько подсунул руку под её талию, чтобы придержать спящую девушку. Она что-то промурлыкала во сне.
Я прижался щекой к её макушке. От её волос пахло дымом и лесом.

Я с шумным выдохом откинулся на спинку стула. Рассказ был ужасный.
«Мечты сбиваются»! Это надо же такое сочинить. Столько логических нарушений, какая-то пропаганда курения и алкоголя и, что намного хуже – наркотиков… А любовную линию будто писал закомплексованный прыщавый подросток. С Витой у меня, видимо, не получается общаться ни в жизни, ни на бумаге, точнее, на мониторе. Да, её образ и образы других героев я списывал со своих знакомых, даже не меняя имена.
За витриной проносились машины. Я сидел в небольшом кафе возле метро. На юг города я приезжал редко и плохо знал районы, но Ярик сказал, что у него здесь дело, и просил его подождать.
Я старался не использовать время попусту, поэтому каждую свободную минуту проводил за написанием романа. Он рос медленно и неправильно – у меня не получалось. Стоило перечитать написанное, и я уже жалел, что меня в принципе научили писать.
Стоял темный осенний вечер. На большом стекле отражалось усталое лицо. Это можно принять за иносказание – когда вокруг темнота, ты не видишь мира, только одного себя. Но в ясную погоду, когда всюду свет, ты смотришь не на отражение себя, нет, ты видишь мир вокруг, потому что ты готов его видеть. Только вот эти свет или темнота – они не зависят от времени суток и погоды. Они внутри.
Вскоре подошел Ярик. Я не сразу узнал его.
– Что у тебя с лицом?
Под глазом сиял фиолетовый фингал, похожий на чернослив. Точь-в-точь как в моем рассказе. Ярик – нелепый и избитый – выглядел смешно и грустно: он смеялся, и от этого почему-то хотелось плакать.
– А это… да так… подрался я.
– Как так? – недоумевал я.
– Ну не все же в России самураи, – он хлопнул меня по плечу, – меча у меня нет, приходится на кулаках…
Моя фамилия всегда была предметом его шуток и насмешек.
– С кем подрался? – ничего не понимая, спросил я.
– Не помню! – он беззаботно развел руками.
На улице моросил дождь. Ярослав затеял старую школьную игру. Надо было коверкать вывески, чтобы получались новые слова.
– «Томатология».
– Ну это классика! Вот там «Иранский паб» через дорогу. Нормально?
– Нормально. «Лавка хлебососов».
– Тогда… юродивая контора.
– А это что?
– Юридическая контора.
– Так себе… – Ярик поморщился. – Вы с Витой так и не виделись после того раза у Антона?
Я помотал головой, решив умолчать про встречу в кафе. А про переписку с обоюдоострыми остротами он знал и так.
– Мое дело сторона, но не люблю, если друзья ссорятся.
– Да мы не то чтобы ссоримся, – я вздохнул. – Просто не выходит у нас общаться. Мы как будто живем в разных плоскостях. И движемся уже по инерции, такая вот цепная реакция. На оскорбления отвечать теми же оскорблениями.
– А ты, значит, хотел бы с ней дружить, – Ярик закончил мысль за меня.
– Конечно!
– Только ли дружить? – он лукаво улыбнулся.
– Ну не только… – я смущенно потупил взгляд.
– Так вот! – Ярик назидательно поднял палец вверх. Когда он так делал, он превращался из Ярика в Ярослава. – От любви до ненависти один шаг. А это значит, что и от ненависти до любви – тоже. Только в обратную сторону. Отношения как война, Веня: и там, и там мальчик становится мужчиной. Но если ты действительно хочешь, чтобы у вас что-то получилось, просто иди к этому. Ты же помнишь поговорку: хочешь счастья – иди накуй.
– Там «х» вместо «к»…
– Не важно! Я говорил с Витой о тебе.
– Да? – этого я не ожидал. – И что же?
– Она ничего против тебя не имеет. Это ты сам чего-то придумал. Как ты её зовешь? Чудовище? Ведьма? Шурында? Как друг дам совет: если тебе нравится девушка, не называй её так.
Мы гуляли, пока не наступил вечер. А когда солнце зашло, остановились среди незнакомых улиц.
– Я думал, ты знаешь этот район! – я начал возмущаться.
– Да не паникуй. Вот сейчас сядем на трамвай…
– Какой это номер?
– А тебе не все равно? Поехали, блин.
Я был в восторге от его безбашенных, спонтанных идей. Ярик всегда был готов ринуться навстречу приключениям, что бы это ни значило. А мне оставалось следовать за ним. Он мой безумный Дон Кихот.
Мы залезли по подшитым резиной железным ступенькам в первый попавшийся трамвай. Впрочем, вся резина облезла, и сквозь дырявую подкладку, кое-как выкрашенную в красный, проступал ржавый каркас трамвая. По теории моего друга, любой транспорт рано или поздно доходит до метро. Но тут Ярик все же просчитался, и этот трамвай до метро не доехал. Он вообще никуда не доехал. Мы перепутали сторону, и поэтому спустя две остановки оказались на конечной.
Ярик выругался – он потратил последние деньги.
– Я тебе без проблем займу.
– Не в этом дело.
– А в чем? – не понял я.
Он как-то загнанно осмотрелся и пошел большими шагами через рельсы к противоположной остановке.
– А в том, что я дома обещал быть вечером. Сколько времени?
– Не знаю.
Телефоны у нас сели. Часов мы не носили.
Вся наша прогулка походила на притчу: мы не знали, сколько времени, не знали, где мы. И на самом-то деле, если вдуматься, не знали, кто мы, – впрочем, это уже из области философии. Но, как говорится в поп-культурных фильмах, чтобы найти дорогу, нужно потеряться. А мы, новое поколение, мыслим именно так – шаблонами, заученными фразами из кино и книг. Мы не потребители массовой культуры, мы её репродукторы. И я каждый раз поражаюсь: сколько ещё масс-говна во мне поместится?
Как искать дорогу, если все спальные районы похожи между собой? Мы будто растворились в городе. Мимо проезжали машины, не замечая нас, и мне казалось, что мы просто не существуем.
Клетчатые девятиэтажки чередовались с полутемными подворотнями. Желтые лимоны вечерних фонарей будили ночь. Мятая вата серых облаков путалась в проводах электропередач. Да, мир не замечал нас. Нас просто не было в нем. И мне почему-то это нравилось. Точнее, уже не мне, а кому-то другому.
Я покосился краем глаза на Ярика. Он сидел, опустив голову на ладони. Его светлые, прямые, но спутанные и немытые волосы падали на лоб, уши и лицо. В такой позе маленькие дети плачут, но он, конечно, не плакал. Просто прятался. Меня позабавило, что он так переживает из-за того, что не попадет домой вовремя.
– Короче, – сказал я, – на сотку, поезжай в обратную сторону. Теперь точно до метро доедешь.
– А ты? – он поднял глаза.
– Хочу ещё в супермаркет зайти, – я показал через дорогу.
Он взял деньги. А я решил, что, раз эта прогулка такая странная, пусть она такой будет и дальше. Прогуляюсь ещё немного, так сказать, из «ниоткуда в никуда» – может, найду что-нибудь интересное.
– Ладно, – наконец протянул Ярослав.
– Яр?
– Че тебе?
– До встречи, – я хлопнул его по плечу, потом встал и зашагал в сторону магазина. Последний обмен фразами показался нелепым, как в плохо написанном сценарии, но менять что-то было уже поздно.
Я шел вдоль домов, слушая, как ветер перебирает одну за другой высаженные вдоль проспекта осины. Название улицы я прочитать не удосужился, да если бы и прочитал, оно наверняка ничего мне не сказало бы. Я глянул влево и, убедившись, что машин нет, перебежал дорогу. Обидно, наверно, быть сбитым на улице, названия которой даже не знаешь. Лучше пусть сбивает на Арбате.
Передо мной светились неоном красные буквы названия. В полный рост возвышались прозрачные стекла. За яркой витриной виднелись аккуратно выложенные разноцветные горки овощей и фруктов. Я немного постоял у входа, потом пошел к раздвижным дверям.
Внутри вкусно пахло едой. Взяв тележку, я пустился, как в детстве, кататься по магазину. Есть вещи, которые никогда не меняются.
Мимо проносились фрукты и овощи, аккуратно сложенные в пирамиды и пирамидки. Зеленые яблоки, оранжевые апельсины и красные помидоры казались светофором на этой пищевой трассе.
Магазин пустовал. Видимо, все люди, которые обычно заходят сюда, чтобы купить что-нибудь на ужин, уже затоварились. Значит, уже больше десяти, наверное. Чтобы это проверить, я свернул в коридор, где с одной стороны продавали алкоголь, а с другой – всякие лимонады. Будто инь и ян, напитки стояли лицом к лицу, противопоставляя и дополняя друг друга. Нео, какую таблетку ты выберешь? (И снова в голове поп-культурные образы.) Чаши весов добра и зла поспешили наклониться к добру – к алкоголю то есть. Я не сторонник выпивки, но разве добро должно стоить дорого? Пиво дешевле колы. Впрочем, кола была в стеклянной бутылке, а пиво по акции.
Это было похоже на буддистский коан – пройтись по магазину и ничего не купить. Ты смотришь на все мирские блага и отрекаешься от них. Коан я провалил, когда жестяная банка пива ударилась о дно тележки. Дзын! Звук этот напоминал слово «дзен», если у дзена вообще должно быть слово, которое бы его обозначало. Может быть, достаточно одного звука? Дзын! – вторая банка отправилась вслед за первой. И дзена в моей жизни стало в два раза больше.
Я вспомнил старую шутку: «Будильник звенит: “Дзен, дзен!” И вот я уже разбуддист».
Тишина, которая, как и я, забрела сюда по случайности, содрогнулась от чуть слышного смешка и сжалась до колебания волны, если бы только она имела хоть какую-то форму.
Прошло минут пятнадцать, а тележка так ничем больше и не наполнилась. Ярику я соврал, и денег у меня на самом деле было немного. Просто хотелось помочь другу.
Ноги привели меня в бакалею, где соблазнительно висели красные ценники вечерних скидок. Это мой ритуал – обязательно обойти весь магазин, даже если пришел за жвачкой, которая продается на кассе.
Я почувствовал запах чего-то жаренного, тут же захотелось есть. Как-то неожиданно я оказался в той части магазина, где продают готовые продукты. За стеклом в контейнерах лежали фасованные салаты, курица, целые комплексные обеды – хотя, судя по времени, уже ужины, – собранные из картошки и мяса. Все это накрывала пластиковая крышка со специальным отделением для пластмассовой вилки.
Потом мимо поплыли молочные продукты – молочная река, йогуртовые берега. Вот такая капиталистическая сказка со скидкой десять процентов по карте. И кажется, что все это выставлено для меня одного. Где-то позади пищал на одной ноте штрих-код – музыка потребления.
Тут из-за угла с готовыми завтраками на меня налетели две девочки, старшей из которых на вид было не больше шестнадцати лет.
– Здравствуйте.
Подростки всегда обращаются вежливо, когда им что-то нужно, например, купить сигарет. Неужто я выгляжу таким старым? Я же старше их всего на полдесятка лет.
– А вы не купите нам сигареты? – спросила одна из них.
Все-таки я прав.
Я смерил её взглядом, будто бы раздумывая. На самом деле, я уже решил, помогать им или нет. Захотелось пошутить и таким важным тоном выдать: «Твоя мама знает, что ты куришь?» Но я только спросил:
– Что ж ты в ларек не пошла с такими просьбами?
Похоже, она не знала, что на это ответить, и уже была готова уйти. Но я взял протянутые мне деньги.
– Какие?
– «Кент» с кнопкой.
Теперь нужно поворачивать в сторону кассы, раз девочки меня ждут. Почти все стойки были закрыты, и работала только одна крайняя. Девочки намеренно поотстали, а затем вышли через другую кассу, как бы ничего не купив.
Передо мной сидела молодая кассирша. Казалось, ей всего лет двадцать. Может, так оно и было, или она вообще ненамного старше тех девочек, которые дали мне денег на сигареты. Неужели я тут самый старый?
– Добрый вечер, – поздоровалась она, и я подумал, что она очень хорошенькая.
Ее каштановые волосы были подстрижены коротко, как у мальчика. Она посмотрела на меня немного рассеянным взглядом. Фирменная жилетка, которая явно не шла её худеньким плечикам, поскольку была велика, тем не менее сидела как-то аккуратно. На жилетке был бейдж, на котором я прочитал имя – «АННА».
– Аня, – позвал я, и она нежно, по-перепелиному вздрогнула. Видимо, не привыкла, что к продавцам могут обращаться по имени. – Вы не подскажете, который час? – хотя мне было все равно, сколько времени.
Она глянула куда-то на монитор – то ли на сумму товара, то ли на пин-код – и, наверное, сложив эти числа, ответила:
– Без пяти.
Мне это абсолютно ничего не сказало – настолько я потерял чувство времени. Пик! Аня пробила пиво. Ну раз так, значит, либо девять, либо десять. Либо она просто нарушает закон, что вряд ли. А Ярик, наверное, успеет домой.
– Вам пакет нужен? – спросила продавщица, пробивая шоколадку, которую я взял на кассе для Виты. Почему бы, подумал я, не встретиться с ней прямо сейчас. А пиво – да, для себя. Для пива повод не нужен.
– Нет, но нужен «Кент» с кнопкой, – я ощутил себя школьником и даже немного покраснел.
Впрочем, Аня не стала спрашивать паспорт. Милая девушка. Она полезла в закрытый ящик над головой и достала пачку.
В этот момент я почувствовал себя почему-то Колфилдом, захотелось посмотреть ей прямо в глаза и спросить так вкрадчиво: «Знаете тот пруд у южного входа в парк? Там всегда много уток. Зимой, когда пруд замерзает, куда деваются утки? Они сами улетают или их увозят на машине?» Ну и понятно, что дальше. А ей, наверное, будет непонятно, иначе бы она не работала на кассе, только это совсем неважно, наверное…
Но у сценки, проигранной в голове, не было другого пути, кроме как остаться не более чем сценкой. Ничего из представленного я не сделал, просто расплатился и, взяв все купленное, вышел, остановившись у стекла, на которое смотрел до того, как вошел в магазин.
Мне показалось, что на улице стало ещё холоднее. Я поспешил открыть пиво, как только пересек порог супермаркета, и двери бесшумно закрылись у меня за спиной. Подошли школьницы, и я отдал им пачку вместе с пригоршней мелочи, которую мне дали на сдачу.
– Дай одну, – попросил я.
– На, – и они ушли.
Я остановился на светофоре, закурил. Рядом со мной зеленого сигнала ждал мальчик лет семи. Он пускал мыльные пузыри, а я выпускал дым. Мальчик злился, что жидкость во флаконе пенилась плохо, поэтому он с силой дергал пластмассовой палочкой, отчего мыло бултыхалось и разбрызгивалось.
Редкие пузыри разносились ветром и лопались, натыкаясь на ветки. Ветер разносил и мой дым. И казалось, весь мир – воздушный шар, который обязательно надо надуть. Иначе он надует тебя. Пепел опадал на асфальт.
Я с шумом отхлебнул пива, мимо ехали и ехали красные трамваи. На одном из таких Ярик попадет домой. А я – к Вите. Рука наткнулась на шоколад в кармане. Попробовать все сначала… Что ж…
Я достал телефон, открыл заметки и написал:
Помню, как в первый раз сочинил ее. Вита сидела на подоконнике и, отвернувшись, что-то разглядывала на улице. Можно было увидеть только контур тела, подсвечиваемый солнцем. Силуэт – словно она, как тень, появилась в комнате на долю секунды и в любой момент могла исчезнуть.

Помню, как в первый раз сочинил ее. Вита сидела на подоконнике и, отвернувшись, что-то разглядывала на улице. Можно было увидеть только её контур, подсвечиваемый солнцем. Силуэт – словно она, как тень, появилась в комнате на долю секунды и в любой момент могла исчезнуть.
Мне хотелось начать историю про нее заново. Заново рассказать о том, кто она такая. Потому что Вита… Вита была достойна лучшего – я готов снова и снова вытачивать её образ, доводя до совершенства, если она вообще нуждалась в этом. Очищать от лишних сравнений и пошлых метафор до тех пор, пока её красота не откроется читателю так же, как открылась мне. Но нет! – я тут же осекался, не будучи готовым ею делиться.
Я ревновал к чужому взгляду, даже к самому себе, к тому себе, который уже знал ее. Ибо я каждый раз открывал Виту для себя заново. Мне хотелось ещё раз и ещё раз вводить её в эту историю, чтобы переживать мгновение первой встречи, избегая ошибок и глупых слов, сказанных без умысла. Чтобы все ссоры остались в прошлом, чтобы она сама узнала, что я на самом деле о ней думаю. Ведь у того, как я вел себя с ней, была причина – мне не хватало храбрости сказать, что я на самом деле чувствую, что…
Нет, даже не так! Я снова останавливаю себя. Потому что её ничем не запятнанный образ, как святой, как первый снег, можно только почувствовать, а буквы, дурацкие буквы, которые я перебираю, словно четки, совсем не имеют смысла. И я рву их. И бусины разлетаются в разные стороны только для того, чтобы вымолить шанс рассказать о ней снова. Потому что если Бог и создал что-то на этой земле, то ее.
Она оглянулась на странный звук, перестав высматривать что-то за окном, будто по полу действительно катилась бусина, но в комнате все было спокойно. Верно, ей просто показалось. Отвернувшись обратно к окну, Вита сделала ещё затяжку. Вита жила с мамой. И если бы та узнала, что дочь курит, – убила бы. Поэтому девочка караулила её возвращение у окна.
Свет ложился ровной блестящей полоской на линолеум и часть стены, и в воздухе, как маленькие звезды, танцевали пылинки. Места в квартире было немного. Вечный ремонт превратился в кучу хлама по углам.
Большую часть комнаты занимали кровать, шкаф и трюмо. Вита спала на раскладушке.
В углу стоял письменный стол, за которым девушка делала домашние задания после школы. Окна выходили во двор, тут всегда было тихо.
Дома Вита ела только по вечерам, утром пила кофе с молоком, обедала в школе, хотя в столовой еда походила на смесь гречи и посудомоечного средства. По крайней мере, это бесплатно. Льготные обеды «за потерю кормильца». Как будто человеческая жизнь оценивается порцией макарон с котлетой. Но и на том спасибо, денег у их семьи было немного.
В школе Виту дразнили бы неудачницей, не будь она красивой. Вита не отличалась хорошими оценками, не ходила в кружок рисования, не пела и не танцевала. Учителя всегда хотят, чтобы ты общался с одноклассниками, улыбался, ходил на курсы и конкурсы и вообще был отличником, но они никогда не спрашивают, чего хочешь ты.
А она была просто девочкой, но казалось, все эти занятия были слишком бытовыми и обыденными для нее, в то время как она, сама того не понимая, несла в мир нечто большее, чем умения и талант, – она несла красоту.
Мальчики заступались за Виту перед завистливыми девочками, которые от этого с радостью разносили, как заразу, слухи о её распутстве. Многие из одноклассниц хотели бы быть на нее похожи, не понимая, что её красота – это все, чем она может распоряжаться. Как фарфоровые доспехи на японской кукле, её внешность была оберегом от всех невзгод. А за этими доспехами пряталась маленькая напуганная девочка.
Однажды кукольный доспех треснул, когда Лера, жирная и тупая отличница из класса «бэшек», вместе с компанией одноклассниц избила Виту после уроков.
Был декабрь, девочки поджидали за углом школы. Ледышка, брошенная из укрытия, ударила по лицу. Компания, выскочив из-за угла, толкнула Виту на снег, та не устояла на своих тонких ножках в осенней обуви. Из сумки веером посыпались учебники, и ветер разметал листья с контрольной работой в разные стороны. Лера наступила на сумку ботинком, под грязной подошвой трепыхалась бумага. Одноклассницы, стоящие полукругом, начали улюлюкать и подначивать Виту. А она лежала, прислонившись к холодному снегу, чувствуя, как кровь течет из носа. Красные пятна покрыли проталину на земле. Снег растаял от Витиной щеки. Грязь смешалась с кровью. На лице Виты остались нечеткие разводы, она вытерла нос тыльной стороной ладони, шмыгнула.
Новый удар Леры пришелся в живот. И Вита, только привставшая на коленях, снова повалилась на снег. Лерины прыщи, казалось, прыгали и лопались от радости, а жиденькие жирные волосы блестели от возбуждения и пота. Лера ждала, что Вита закричит или заплачет, но этого не произошло. Она только сильнее упиралась лбом в снег и терпела.
Ни Витина кровь, ни то, что девочка лежала на холодной земле, не мешало «бэшкам» избивать девушку. Они начали кидать в нее снежками и плеваться. Плевки попадали на волосы и одежду, на дневник и учебники. Но и этого Лере было мало. Она взяла с земли домашнюю работу и начала вырывать лист за листом. А потом все резко стихло, закончилось. «Бэшки» растворились в зимних дворах, напуганные то ли собственными действиями, то ли шагами случайных безразличных прохожих.
Вита пришла домой вся заляпанная снегом и грязью. Кровь замерзла на щеках, на подбородке, а в горле чувствовался металлический привкус. Вита разделась догола и пошла в ванну. Дома никого не было, нужно было спешить, пока мать не пришла с работы. Горячая душевая вода смыла кровь и плевки. И только тогда Вита заплакала.
После этого события Вита изменилась. И, возможно, из-за изменений, произошедших с ней, я решил, что она руководит фемо-буддистской чайлдфри сектой «Долой Маму». Вита обрезала волосы, сделала пирсинг, занялась йогой, начала курить и прочитала несколько книг Ошо.
Волосы отросли, а пирсинг она вынула, когда закончилась школа. Но это уже не была та слабая беззащитная девочка из класса «А».
О той драке с Лерой никто не узнал. Лера ушла в другую школу, а новая лидерша класса «Б» занималась совсем другими делами. Вита больше не искала защиты у мальчиков, они были ей не нужны, и этот факт делал её ещё прекрасней. Цветку нужно время, чтобы распуститься, а она казалась вечно застывшей фарфоровой розой с хрустальными шипами.
Серые с голубым глаза, спокойный, опущенный в пол взгляд прятал, как у куклы, что-то особенное под оболочкой. Почему-то казалось, что Вита разучилась говорить, словно сошла с кадра немого кино. Застывшая статуя.
Такой я застал её при нашей первой встречи – смелой и свободной. Она слепила саму себя из гипса. Но сейчас, открывая её заново, по новой сочиняя эту историю, я видел её совсем другой, будто с третьей стороны. С той стороны, которую она никому не показывала. Это была та Вита, которая существовала только наедине с собой, и увидеть её можно было только подсматривая, заглядывая в окна её квартиры…
Вита неподвижно сидела на подоконнике и смотрела в окно.
В дверь позвонили. Девушка резко оглянулась. Странно, мама должна прийти только вечером. Вита выкинула дымящийся бычок в окно и, как котенок, бесшумно спрыгнула на пол. Звонок повторился. Вита нашарила среди кучи наваленной одежды первую попавшуюся юбку и натянула ее, переминаясь с ноги на ногу. Где-то был пушистый халат, но уже бог с ним – искать долго. Кто бы это ни был, звонил он настойчиво.
Вита открыла. На пороге стояла соседка, тетя Динара, а рядом с ней переминался с ноги на ногу черненький Чиж. На самом деле, у мальчика было другое имя, но все звали его так.
– Здравствуй, Вита, а мама не дома? – спросила тетя Динара. Вопрос не имел смысла.
– На работе, – Вита старалась говорить в сторону, чтобы запах от сигарет не донесся до соседки.
– Как жалко, а ты можешь посидеть с Чижиком, пока я схожу в магазин? – ещё один бессмысленный вопрос, и так ясно, зачем она пришла.
Тетя Динара дружила с мамой. Та наверняка попросила соседку проверить, а не прогуливает ли неблагодарная дочь институт. И Чиж – просто предлог, чтобы прийти. Когда Вита поняла, в какую глупую ловушку попалась, она тихо выругалась, с ненавистью посмотрев на соседку. Тетя Динара незатейливо улыбнулась, блестя золотым зубом.
Вита рукой пригласила мальчика в комнату, все равно прятаться уже поздно. Надо было раньше думать. Чиж забежал в квартиру.
В пять лет он был уже совсем самостоятельным, и тетя Динара, как кукушка, спокойно подкидывала его соседям. Вита вяло закрыла за ним дверь и, пройдя в комнату, упала на пыльный диван и закрыла лицо руками. «Опять мать разозлится…» – подумала девушка, пряча сигареты в сумку.
Вита как-то загнанно осмотрела квартиру, где родилась и выросла. В трюмо за стеклом стояли бокалы, которыми никто не пользовался. На полках чахли витиеватые цветы, обнажая стебли навстречу четырехстенному маленькому аду. Она не любила свой дом, но другого у нее не было.
– Может, ты есть хочешь? – она оторвалась от своих мыслей и посмотрела на Чижика.
Тот разглядывал старые Витины игрушки, сложенные в картонную коробку и задвинутые под кровать. Как он их только нашел? Дети чуют игрушки или Чиж дома не первый раз, и мама, когда тетя Динара просила сидеть с ребенком, чтобы тот не мешал ей работать, давала игрушки своей дочери? Вите не было жалко. В куклы она, конечно, давно не играла.
– Хочу, тетя Вита, – отозвался он с пола.
– Господи, зови меня просто Витой, пожалуйста! Я же не такая старая! Пойдем на кухню, – она улыбнулась. Улыбка меняла все её лицо. Оно становилось светлее.
На кухне Вита достала йогурт из холодильника и, посадив мальчика на стул, вручила ему цветную коробку вместе с чайной ложкой.
– Может, чай хочешь?
Чиж кивнул, говорить он не мог, так как у него был полный рот йогурта.
– Я тогда поставлю.
– Вита, – обратился мальчик, когда проживал. – А расскажи что-нибудь?
– Что тебе рассказать?
– Расскажи какую-нибудь сказку.
– Ой, да я не знаю никаких сказок, – Вита повозилась с чайником, зажгла спичку, но та потухла, когда девушка попыталась зажечь конфорку.
– Ну пожа-алуйста, – протянул Чиж.
– Хм-м… – Вита стала думать, что бы такого рассказать, чтобы вышло не слишком неприлично.
– Ага, вот! – она резко оглянулась и посмотрела на мальчика таким заводным взглядом, что тот сам немного раззадорился, выпрямил спину и вытер йогурт с подбородка. – Ну так слушай, когда я была маленькая, но все-таки постарше тебя, я ходила в среднюю школу.
Чиж стал внимательно слушать.
– Ходила-ходила, и был у нас один строгий учитель математики, точнее, он и сейчас где-то есть, только в школе уже не работает. Так вот я поступила в пятый класс, и все бы ничего, если бы не эта дурацкая математика! Учитель задал нам на первом уроке выучить параграф, а я даже не знала, что это такое, – вот так сложно было!
– А что такое па-агаф? – поинтересовался Чиж.
– Ну это как глава – ты же знаешь, что такое глава в книге? Хорошо. И вот было у учителя правило: после звонка он закрывал дверь на ключ и никого не впускал, только трех опоздавших, а потом совсем-совсем никого. И однажды звонок на урок уже прозвенел, и я очень сильно опаздывала. Бегу, как могу, по коридору, и вдруг вижу – впереди меня бежит Лера. Кто это такая? Ну что-то вроде болотной ведьмы, понимаешь?
Мальчик кивнул.
– И она бежит впереди меня, и я понимаю, что если уже кто-то зашел, то учитель не впустит меня, и я ка-а-ак ускорюсь! Бегу и вижу: Лера пыхтит, как паровоз, уже рядом. Мы поравнялись то есть. И вот она уже отстает и отстает… А я успела на урок! Такая вот сказка, – закончила Вита.
Мальчик подумал и спросил:
– А Лела успела?
– Ну да, тоже успела, она была как раз третья. Понравилась сказка?
– Нет, плохая, – Чиж насупился.
Когда он доел, они пошли в комнату.
– Смотли, Вита, это ты, – он протянул, держа за ноги, самую красивую куклу, которая была среди игрушек.
Девушка и сама в детстве представляла себя ею. Чижик явно старался выбрать.
– Спасибо, малыш…
Через час вернулась тетя Динара, и Чиж похвастался, что выучил слово «па-агаф». Соседка поблагодарила Виту, и они ушли.
Вечером с работы пришла уставшая мать. Она стала кричать на Виту за то, что та прогуляла институт.


***
Эту историю Вита рассказала мне ещё очень давно, на первом свидании, когда я приехал к ней поздно вечером. Шоколадная плитка растаяла в кармане, расплавленная жаром нерешительной руки.
Мы просидели на лестничной клетке до полуночи, пока уже Витина мать не вышла, чтобы загнать дочь домой. Я же, по просьбе Виты, сбежал по лестнице на первый этаж. Мать так и осталась в неведении, с кем её дочь проболтала два часа. Я стал для нее кем-то вроде призрака.
Так было только в первый раз. Обычно долгие осенние вечера мы проводили гуляя по парку, а если была плохая погода, ходили в кафе и кино. И мы говорили, говорили, говорили, а когда заканчивались слова, начинали целоваться.
Я узнавал ее. И её рассказы о себе звучали как сказки, точно она действительно пришла в мою жизнь по желтой дорожке из волшебной страны. Я, в свою очередь, рассказал, что считал её создателем чайлдфри секты «Долой Маму». Она рассмеялась:
– Неужели я выгляжу так?
Я в шутку нахмурился:
– Даже не пытайся скрыться. Тебя рассекретили. Я намерен до конца бороться с чайлдфри-движением.
– И как же, по-твоему, борются с чайлдфри? – она усмехнулась.
Я ждал этого вопроса.
– Тебе показать? – спросил я с азартом.
– Нет, спасибо. Лучше расскажи, когда ты дрался в последний раз?
Я задумался.
–Тогда и дрался. У Антона дома. Из-за тебя кстати.
– Что-то я не помню такого, – она в шутку сощурилась, как бы стараясь уличить меня во лжи. – А наркотики ты пробовал?
– Тоже только у Антона, – признался я.
– Почему я ничего этого не помню? – удивилась Вита.
– Девочка, да ты пьяная, как замухрышка, была, – я потрепал её по голове. – И вообще, что это за допрос?
– Так, просто… – она махнула рукой, – Хочу понять, делал ли ты хоть что-то веселое в своей жизни.
– А что для тебя весело?
– То, чем можно заинтересовать молодую девушку на свидании, – она хихикнула.
– А, ты об этом… Ну, молодая девушка, я неплохо занимаюсь сексом, – я пожал плечами. (Господи, пусть я не вру хотя бы на половину.) Такой смелый я только на словах. – Как насчет демонстрации?
– И снова нет. Смирись, Веня, сегодня ничего не будет.
С женщиной всегда надо играть в эту игру – «заполучи меня, я твой приз, твое сокровище». Правила тоже будет устанавливать она. Но в случае с Витой я действительно заслуживал эти страдания. Потому что, во-первых, был виноват перед ней, обзывая её чудовищем и феминисткой, а во-вторых, забегая вперед и раскрывая маленький секрет, скажу, что это того стоило.
– Вень, а ты правда буддист или просто говоришь так?
– Ну с моей-то фамилией и не быть буддистом, – попытался отшутиться я.
– Ну эй, Самурай-Самураев, я серьёзно спрашиваю, – Вита явно настаивала на разговоре.
– Чтобы знать, как ответить, мне нужно понимать, почему ты спрашиваешь.
Вита засмеялась:
– Я просто подумала, что быть буддистом в Индии, где повсюду тепло, слоны и фрукты, легко. А ты попробуй быть буддистом в России.
– Ну знаешь, настоящий буддист вряд ли будет говорить на каждом шагу о том, кем он является. Настоящий буддист является никем.
– Это ответ, я тебя поняла.
– Не думаю. Все гораздо сложнее, – я задумался, – суть вопроса упирается в само понятие религии, веры и Бога – смотря что считать таковыми. С одной стороны, если человек во что-то верит, то консистенция коллективной веры и образует того Бога, о котором мы говорим. То, во что ты веришь, уже становится реальным в твоем сознании. А если это реально в сознании большинства, то это уже истина. Все равно, как человечество договорилось о том, что «стол» означает именно стол. С другой стороны, сама суть этого вопроса не имеет смысла, поскольку к нему не применимы такие однозначные категории, как «да» или «нет», ведь один вариант ответа автоматически отсекает другой. А как можно ограничить, отсечь Бога, а тем более отсечь от него половину, если Бог – это в принципе все вокруг? – я остановился. – Ты не ждала такого разговора на свидании, да?
– Ничего, продолжай, – Вита внимательно слушала. Я погладил её шею.
– Так вот. Если мы утверждаем что-нибудь одно – что Бог есть или что его нет, – мы автоматически смотрим только на какую-то ограниченную часть его, поэтому нельзя задавать такие вопросы, а точнее, давать такие ответы. Получается, отсутствие Бога и означает его присутствие, так как он включает в себя все, даже свое собственное несуществование. И чтобы он был, нужно непременно чтобы его не было, только тогда он будет на самом деле.
– Но спросила я о другом, – напомнила Вита.
– Да, ты спросила, буддист ли я. Отвечаю: любая религия раскручивает Бога, как на игровом барабане, а потом смотрит, какой гранью он повернется. Религия – это казино. Если вопрос о существовании Бога делит его пополам, предлагая только «да» и «нет», то религии разбивают его на бесчисленное количество направлений и сект. А чем больше мы делим целое, тем меньше части оказываются у нас в руках. Но буддизм – это, по крайней мере, не религия. Ты просто делаешь, что можешь, а дальше – будь что будет. Я, собственно, не знаю, буддизм ли это. Но вряд ли.
– Дай сигарету.
Я протянул пачку:
– А может, нам пора бросить?
– С тобой бросишь! – засмеялась она. – С тобой и твоими философскими разговорами.
Она посмотрела шутливо-строго, уперев руки в бока. её брови склонились переносице, отчего выражение лица стало умильным и нежным. Я любил, когда она так делала, но больше всего любил, когда она улыбалась. А еще, когда я смотрю на нее, мне становится страшно. Кто тебя такой выдумал, Вита?
– Я вот уже почти не курю! – важно сказал я.
– Да ты пачку с собой носишь! – возмутилась Вита.
– Так это для тебя! – я парировал.
Потом мы пили кофе на деревянной террасе одного из кафе в центре города. Вита листала ленту в соцсетях, а я положил голову ей на плечо, готовый потеряться в её волосах навсегда. Мне казалось, что каждый раз, когда она моргает и ресницы на мгновение скрывают серо-синие озера глаз, где-то в мире умирает одна вселенная.
Я ревниво следил, как она уткнулась в телефон. Мне бы хотелось, чтобы все её внимание принадлежало мне. Мне всегда хотелось большего от наших встреч.
Социальные сети – обман под красивой оболочкой фотографий в инстаграме. Все пользователи понимают это, но предпочитают молчать. Легче верить в яркие картинки, чем в то, что все это не по-настоящему. Одинокая жизнь заполняется миражом, который носит название «друзья по переписке». И мы готовы подписываться друг на друга, чтобы изо дня в день смотреть, как радостные лица убегают вверх по ленте новостей. Каждый, кто стремится выставить себя напоказ, в итоге становится зависим от лайкающих его людей. И это одна из самых крепких зависимостей, потому что она убивает реальность. Конечно, я не скажу этого Вите, пускай делает, что хочет. Я не тот человек, который станет указывать другим. Но, по правде говоря, вот она – настоящая религия современности. Наши мониторы-иконки всегда с нами.
Только ты, Вита, моя настоящая…
Я уткнулся носом в её распущенные волосы, вдыхая запах шампуня.
– Ты это чего? – она удивленно отстранилась от меня, но только на миг, а потом снова прильнула, и я окунулся в теплый, щекочущий, мягкий запах её волос.
Только сейчас я заметил, что Вита листает мой твиттер.
– Да ты и вправду хочешь стать писателем? – она подняла выжидающий взгляд.
О, Вита, если бы я знал, кем я стану! Если бы я знал, кем станешь ты, и все наши знакомые, и к чему мы вообще идем? И если идем, то есть ли этот путь на самом деле? Или каждый выдумывает его, чтобы оправдать свою жизнь и не заморачиваться поисками её смысла?
– Да куда уж мне, – лениво ответил я, отмахиваясь от мыслей в голове.
Вита засмеялась и, подняв телефон, будто это был свиток со старинным заклинанием, стала читать вслух:
– Обломов зовет Захара…
«Ну началось...» – я сделал вид, что заткнул уши.
– Но Захар не может подойти. Захар Прилепин, – Вита сделала паузу, чтобы отсмеяться. – Ну вот, а ты говоришь, что плохой писатель!
– Да уж. Только после моей смерти опубликуют полное собрание сочинений, состоящее из 65 729 твиттов и 1 040 084 сообщений. А больше ничего не останется.
– А я в детстве тоже стихи писала, – важно заявила она. – Оранжерея – оранжевая рея. Таможня – там можно.
– Ла-адно, надежда русской словесности, поедем, пора домой, уже вечер, – я помог ей надеть куртку.
Не будь это рассказом, а значит, и вымыслом, в котором каждое новое действие и фраза происходит только потому, что я хочу об этом написать, а будь это все взаправду, это стал бы любимый момент жизни. Вспоминая, какие у нас с Витой были отношения в начале, после знакомства у Антона, мне становилось стыдно за то, что мы могли себя так вести.
Наша обоюдная дружба-ненависть длилась недолго, но этого хватило, чтобы теперь осознать глупость своего поведения и больше не возвращаться к нему. Мы были как два космических корабля, кружащих в невесомом танце, – никак не удавалось состыковаться. Петляя и убегая друг от друга в безжизненном вакууме, мы искали способ установить контакт. Я поморщился, вспомнив, как назвал её увлечение буддизмом пустой болтовней: «Если есть Далай-лама, то ты чайлдфри феменистка из секты “Долой маму”. И ты, Вита, не лама, ты овца! А может, вообще ведьма!»
Но теперь, подавая ей куртку, желая спокойной ночи или держа её за руку – в разных мелочах я ощущал, что у нас, наконец, все получилось. Своим вниманием я старался искупить старые обиды. Я – свои, а она – свои.
В отношениях рано или поздно наступает этап, когда люди ссорятся по пустякам, когда оказаться правым важнее, чем понять другого. У нас это осталось в прошлом. Мы опередили события – ссорились ещё до того, как начали встречаться. Вита, я люблю тебя. И мне жаль, что все это просто вымысел.
Я проводил её до подъезда.
– …мне кажется, что друзья важнее родителей, потому что друзей выбираешь, а родителей нет. Я имею в виду, что от тебя больше зависит, какие будут друзья. И в выборе ты опираешься на свои жизненные установки и ценности, а с родителями – как повезет. Как думаешь? – она что-то говорила до этого, но я забывал слушать.
– А разве друзей выбираешь? – мне показалось, что она пытается сказать что-то важное, но не решается.
– Не знаю, я просто… я только хочу сказать, что ты мой настоящий друг, Веня…
– Друг, значит… – я сделал вид, что мне неприятно это слово.
– Дурачок ты, – она поцеловала меня в щеку. Помедлив секунду, Вита робко спросила: – Может, ты зайдешь ко мне?
Я помедлил.
– А мама?
– Думаешь, я позвала бы тебя, если бы она была дома? Так ты идешь? – домофон запищал и дверь открылась.
Лучше всего было не задавать лишних вопросов. Секс по домофону ещё никому не заменил секс вживую. Хотя рассчитывать на это казалось преступлением.
Теснота квартирки на седьмом этаже обступила нас низким потолком и куртками в прихожей. Обувь снимали по очереди. Вита провела короткую экскурсию, показала туалет и ванну и каким полотенцем вытирать руки, когда я их помою. Была в этой обстановке своя трогательная искренность, которую сама Вита не видела или настолько привыкла к ней, что уже не замечала. Кажется, ей было неловко за свой дом – она нервно теребила пальцы:
– Хочешь, я поставлю чайник?
Вита возилась у раковины, а я бесшумно подошел к ней сзади. Будто не замечая меня, она наполняла чайник, но её руки дрогнули, стоило моему дыханию коснуться пушка на её шее. Она плавно, словно падая, подалась назад, пока не уперлась в мое тело.
Как слепые перебирают руками, так мы, касаясь стен коридора, ведущего с кухни, и друг друга, наверное, боясь потерять, жадно, резко и нервно трогали, перебирали пуговицы и расстегивали мятую, неподатливую одежду, которая, как следы какого-то неизведанного зверя, оставалась на полу позади нас.
Чайник остался кипеть на плите, исторгая из себя пузырящуюся влагу.
Содрогаясь внутри моих объятий, Вита тяжело дышала, как бутон или птенец внутри скорлупы, не дающей ей вылупиться. И больше у нее не было сил – изнемогая от слабости, ласкаясь мутными, как старинное серебро, глазами, она упала на кровать, продолжая тянуть меня за собой.
Скомкавшаяся блузка сорвалась непослушной рукой, блуждающей по жаркой коже.
– Стой, стой, стой… – задыхаясь, бормотала Вита.
Я оторвал взгляд от её грудей, спрятанных в черном лифчике.
– Это мамина кровать… – словно извиняясь, прошептала она.
– А ты где спишь?
Вита замялась:
– На раскладушке…
Сев, она тут же машинально стала поправлять сбившееся одеяло.
Странно, должно быть, заканчивать эту главу таким образом. Глава, начавшаяся с чего-то возвышенного, к чему прежде боялся прикоснуться, в финале довершается столь прозаичным действом.
Но останавливаться уже нельзя, ибо в теле, влекомом сладострастной истомой, ширилось, набухало нестерпимое колебание, одновременно граничащее с двумя диаметрально противоположными полюсами сознания. Этот парадокс, осмыслять который уже не было ни сил, ни желания, остался незавершенным мазком кисти на холсте напряженных до возбуждения инерций.
Условность, границы, запреты – все казалось миражом, окутанным дымкой, единственной целью которой было создать преграду, чтобы в конце, разрушив ее, выйти за пределы, пределы самого себя, своей сущности, пределы тела. В неточных касаниях нашего несхожества мы все более узнавали наши тела, выливаясь в позывы детских амбиций и нерожденных желаний. Тасуя горизонты, перебирая смыслы различных позиций человеческой сущности, хватаясь за плоть, я и Вита тянулись к соединению, совокупляя в нежной неге наши тела.
Блуждающая рука схватилась за упругое бедро, оставляя красный след под полугрубыми пальцами. Я стянул Виту на пол. Мы что-то мямлили друг другу, не понимая слов.
– Да, Вень, так…
– Черт… как же… его снять…
– Да через голову… глупенький…
– А-а-х-х…
– Сейчас… секундочку…
Возникла заминка, которая казалась чем-то несерьезным, но несколько долгих, почти мучительных секунд, потраченные на стягивание лифчика, стоили слишком дорого. Я вспомнил, как секунду назад Вита так робко попросила слезть с кровати. И тут же пол показался слишком жестким и неудобным, а в комнате стало чересчур жарко и душно.
Я попытался отогнать неуместные мысли. Нет-нет, вот же она – лежит передо мной обнаженная. Она стрела, она импульс…
Рука оторвалась от её груди и потянулась к карману брюк, пытаясь нащупать презерватив. Черт, где же он… Я продолжал её целовать, стараясь делать это достаточно страстно, чтобы она не заметила моего замешательства.
Но Вита уже открыла глаза и посмотрела на меня:
– Все хорошо?
– Да-да, – нервно выпалил я. – Я только кажется оставил в рюкзаке эти… штуки. Сейчас схожу.
В прихожей было темно. Я пошарил по карманам рюкзака, пока наконец не нашел, что искал. Почему-то мне показалось правильным спрятать презерватив в карман, чтобы не светить им лишний раз. И не нервировать Виту. Или себя.
– Так на чем мы остановились? – фраза прозвучала неуместно и пошло.
Вита ждала меня в комнате на полу. Желтый свет ясно освещал красивую фигуру девушки. Мне вдруг стало неловко.
Мы начали все заново, будто пошли по второму кругу. Но спустя несколько минут снова остановились.
– Вень, ты точно в порядке?
А в порядке ли я? До этого момента был! Но теперь я действительно уже не уверен! Зачем же так спрашивать, так в лоб?! Я занервничал, и это стало последней ошибкой перед падением с тонкого каната под названием прелюдия. Странное название «прелюдия» – будто занимаешься этим «перед людьми». Почему, спрашивается, кто-то смотрит на нас! Почему я вообще думаю об этом сейчас!
«О, должно быть, я не выспался или, быть может, давно не ел… Гемоглобин понизился и…» – я был готов начать врать, но выглядело бы это неубедительно, ведь чтобы так заливать, надо для начала хотя бы знать, что такое гемоглобин…
– О, Вита, видишь ли, до того, как встретить тебя, я был в других долгих отношениях. И на протяжении нескольких лет обнаженным меня видел совсем другой человек… И это был уролог в военкомате, – я зацепился за шутку, как за спасательный круг.
Если я не буду шутить над собой, то начнет она. Вита засмеялась. Очко в мою пользу. Хотя матч, очевидно, все равно проигран.
Прошло несколько неприятных минут, она сидела, прислонившись к моей спине.
– Ну как там?
– Никак… – признался я честно.
– Пойду выключу чайник.
Я покраснел. Вита поднялась и в одних трусиках ушла на кухню. «Красивое на ней белье», – но тут же эта мысль показалась наигранной, выдуманной, выдавленной, точно я хотел заставить себя делать то, чего мне не хотелось. Так, весь скукожившись на полу, я ждал её возвращения.
По дороге в комнату она завернула в туалет и пописала.
– Ну ладно тебе, – Вита вернулась и села на прежнее место.
– Ты пойми… я… я хочу хотеть тебя, – начал я было оправдываться.
– Кажется, один глагол тут лишний, – она пыталась говорить весело, но я видел, что ей досадно. А может, досады и не было, но мне так показалось, потому что сам бы я на её месте наверняка испытывал бы именно это чувство.
Мы посидели ещё немного.
– Ну зато ты знаешь, что я тебе не изменю.
– Не могу обещать того же, – Вита зло хихикнула.
Это был удар ниже пояса. Вероятно, из-за таких ударов ничего и не получилось, слишком много мы ненавидели друг друга раньше. Но я должен был привыкнуть к нашему грубо-нежному общению. Должен был, но не привык.
– Я пошутила, – смягчила Вита. – Получится в следующий раз. Первый блин комом.
– А сейчас?
– Спать? – предложила она.
– Спать, – согласился я.

Антон Куприн встретился со мной после университета. Его внешний вид изменился с нашей последней встречи. Теперь на нём были дреды и очки с фиолетовыми стеклами. Я попытался представить самого Александра Куприна в таком образе, но решил, что это бессмысленно. Писатель жил сто лет назад и дошел до сегодняшнего дня только в качестве воспоминаний, а Антон стоял передо мной, живой и настоящий. Так что его существование значило намного больше.
– Слышал новость? – спросил он, не здороваясь.
– Смотря какую.
– Ярик отчислился из универа и пошел на курсы водителя трамвая!
Я не поверил ушам:
– Наш Ярик?
– Ага, – Антон кивнул.
Это не могло быть правдой. Хоть Ярик и вел себя безбашенно и несуразно, а порой даже отчаянно глупо, но это было слишком даже для него. Я собрался позвонить ему, как только вернусь домой.
– Когда он успел? – я продолжил расспрашивать.
– Кажется, около месяца назад, ты сам у него спроси потом… Училище где-то на юге города.
Я нахмурился, вспоминая события позапрошлой недели. Неужели уже тогда?! Ведь я встречался с ним, да-да, мы долго гуляли и в итоге сели не на тот трамвай. Может, поэтому Ярик так настаивал, что ехать нужно непременно на трамвае? Но мы столько времени провели вдвоем, даже заблудились, почему он не сказал об этом сразу? Было обидно и грустно, что друг не доверился мне, но зато уже разболтал новость Антону.
Что с нами произошло, Ярик? Потому ли, что мы редко видимся, или же дело в том, что ты просто не посчитал эту новость важной, – но ты не рассказал мне. Всего одно семечко, положенное тобой на весы недоверия, я могу превратить в дерево в считанные дни. А что, если он просто забыл? Нет, это невозможно, ведь я буквально встретил его оттуда. Ох, Ярик…
Я думал о нем, и ещё думал о Вите. Эти двое показали мне, что я разучился разговаривать с людьми. Голосовые связки отмирают за ненадобностью. Может пройти день, два, а я так и не произнесу ни слова. С Витой мы с того раза так и не поговорили, и второй попытки изменить ситуацию я не предпринял. Боялся, что не получится снова. Что тогда? Да, видимо проблема не в них, не в окружающих. Это со мной что-то не так.
Антон молча вел меня по центру города, периодически плутая по дворам. «Чертополох косых подворотен» – так называл подобные места Антон. Дворы сплетались из водосточных труб и отцветшего плюща на старых желтых домах.
Стояла неправдоподобная тишина, какой, казалось, не могло быть в центре, где проспекты, как насосы, перегоняют по всему городу автомобили.
Над головой на веревках растянулось постиранное белье. Сорвавшаяся капля попала Антону на голову, он посмотрел вверх и поморщился.
Между домами был сквер, где росли клены. Кроны кленов доставали до крыш. Кора сморщилась и потрескалась. Клены были старше нас, домов и всего города. Словно росли здесь всегда. Осенний ветер обрывал один лист за другим, будто гадал: «Любит – не любит, любит – не любит…» Листья падали под ноги и, пока мы шли по ним, мягко шуршали.
Красный кленовый лист походил на падающую звезду. Загадывай желания – вокруг целый звездопад. Но ничего не хотелось. Нетронутый лист оставался лежать на земле. Я подумал, что он упал туда, куда должен был упасть, потому что в природе все изначально правильно. А мое касание только испортило бы все. Вот возьмешь лист, потрогаешь, а где-то оборвется целый мир. Лист и есть целый мир для кого-то.
Антон остановился у листка бумаги, приклеенного к стене на скотч:
Просим Вас отнестись неравнодушно к данному объявлению. 11.10.18 пропал кот. Окрас серый в полоску, обычный, беспородистый. Возраст около одного года. Пугливый, ласковый.
Особая примета: левый глаз с дефектом (нет зрачка). Кличка Пират.
Просим всех, кто мог его видеть, сообщить по номеру.
Дальше был написан номер телефона и адрес.
Я хмыкнул:
– Ну удачи им в поисках. Они ведь даже фотографии не прикрепили.
Антон Куприн посмотрел грустно, объявление его тронуло.
– Может, это бабушка какая писала, у нее и принтера, может, нет. Может, она не знает, что это такое.
Он достал телефон и сфотографировал лист. Антону получилось пристыдить меня, даже если он этого не хотел. Странно это – человек устраивает тусовки на тридцать человек, угощает у себя дома какой-то дрянью, а сам так трогательно относится к животным. Мне стало нехорошо. Похоже, я совсем не знаю его. Как не знаю почти ничего в этой жизни.
– Антон, не хочешь съездить ко мне? – предложил я.
Он согласился, и мы пошли к метро.
Я думал о пропавшем Пирате.


***
У подъезда дома нас встретил Ярик.
– Господи! Это ты! – воскликнул я, не веря своим глазам.
– Нет, это Ярослав, – он сделал вид, что проверяет, действительно ли он не Господь.
– Что ты тут делаешь?
– Вас жду. Можно войти?
В отличие от меня, Антон не выглядел удивленным, будто с самого начала знал, что Ярик приедет ко мне. Что, если они договорились? Но тогда предупредили бы…
Втроем мы зашли в квартиру.
– Чувствуйте себя как дома. Антон, ты же ещё тут не был? Ванна справа. Нет, это туалет. Свет сбоку.
Мне хотелось спросить, почему Ярик пошел работать водителем трамвая, но я стеснялся, ожидая, что он сам захочет рассказать.
– Так почему ты приехал? – спросил я. – Это так неожиданно, предупредил хотя бы.
– Я подумал, что самое время приехать. Но не самое время предупреждать об этом.
Что-то непонятное было в его общении. Все казалось какой-то игрой или наигранностью. Ярик разглядывал мои шахматы, выставленные в ровный ряд.
– Может, сыграем? – предложил он. – Да-да, я помню, что эта метафора, но пора уже сделать первый ход.
Мне показалось, что говорит он совсем не про шахматы. Но про что тогда?
Я сел напротив него перед доской. Антон ушел на кухню, чтобы сварить кофе.
Спустя двадцать минут Ярослав радостно откинулся в кресле.
– Шах! – задорно воскликнул он.
– А не мат? – я сгорбился над доской.
– Мат у тебя всегда есть, русский писатель!
– Верно, блядь, – я взялся за слона, но, подумав, вернул его на черную клетку. – Мат – это неоценимый вклад русского народа в мировую культуру!
– Так, ты давай не отвлекайся, – он дождался, когда я нерешительно переставил фигуру, и походил ещё раз. – А теперь мат. Играл с дедом в шахматы, а тот коней двинул, – вспомнил он бородатый анекдот.
Ярик всегда играл лучше меня. Или он во всем лучше остальных? Иногда мне так кажется.
– Кстати, писатель, – заговорил Антон, наблюдавший за игрой с дивана. – Как там твои руко-писи?
– Ой, – я отмахнулся, – последнее время я занимался любовной линией в своей жизни.
– О-о-о! – расхохотался Ярик. – Так ты помирился с Витой?!
– Ага, типа того… – меня насмешила его реакция.
– И вы теперь вместе?
– Вроде да... – я застенчиво потупил глаза в пол, снова не решившись сказать правду.
– Это та Вита, которая была у меня дома? – уточнил Антон.
Мы с Яриком одновременно кивнули. Тут они заговорили наперебой, пытаясь узнать подробности.
– Короче, все у нас нормально. Не волнуйтесь.
Мои слова про любовную линию натолкнули меня на другую мысль, которую я тут же поспешил развить, чтобы не вдаваться в подробности своих отношений.
– Слушайте, а вы тоже невольно ассоциируете себя с главным героем книги или фильма? Я просто почему про любовную линию сказал, потому что я смотрю на свою жизнь, как на такое кино, где я же и являюсь главным героем.
– Мне кажется, любой человек считает себя главный героем в своей жизни, – подхватил мысль Ярик. – Ты невольно переносишь образы персонажей из книг и фильмов на своих друзей и подруг. И уже неважно, кто главный герой – эгоист Печорин, конченый наркоман Берроуза или даже какой-нибудь... импотент!
Я хмыкнул, пытаясь вспомнить хотя бы одну книгу, где главный герой был импотентом. Но в голову ничего не шло.
– Какой бы дрянью ни был персонаж, – продолжил Ярик, – читатель так или иначе будет считать себя им. И ясно, что если ты главный герой, то отношения с твоей девушкой – это любовная линия в жизни.
– Главное, чтобы жизнь не была хоррором, – пошутил Антон.
– Ведь все хотят быть Гарри Поттером, и никто не хочет быть Роном.
– Поэтому, Ярик, мы друг для друга Роны, а сами для себя Гарри.
– А Антон – Гермиона, – Ярик дернул его за дреды.
– Гарри Потные, – буркнул Антон, собирая дреды в канатоподобный хвост.
Не слыша их шуток, я пробормотал себе под нос:
– Только если Вита – любовная линия, то где же тогда мой главный сюжет?
Никто не услышал этих слов.
Шахматный король снял с себя корону. Может, Ярик прав, пора сделать первый ход. Надо жить и становиться кем-то, учиться, работать. Но как сделать этот выбор, когда третий десяток только-только начался? Неужели надо, как Ярик, идти водить трамваи?
Как люди прошлого века, пережившие две мировые войны, могли решить, что они потерянное поколение? У них в жизни были события, которые направляли их судьбы. А что есть у нас? Ничего. А если что-то и есть, то мы слишком молоды, чтобы понять это. Мы просто не доросли до самих себя. Например, лично я не дорос до того, чтобы писать книгу. Но почему же я делаю это? Надо было нам назваться потерянным поколением, тогда у нас было бы хотя бы название.
Но при этом я говорю «Третий десяток только-только начался», не понимая, что в двадцать я похож на себя девятнадцатилетнего, в девятнадцать я был похож на себя восемнадцатилетнего… и так далее. Я никогда не менялся. Все это время я просто становился собой. Вопрос только в том, «собой» – это все-таки кем? Нельзя же становится никем. Или можно? Был уже один такой, Бодхидхарма, который на вопрос китайского императора «Кто ты?» ответил: «Я не знаю». Нет уж, спасибо. Хватит с меня незнания.
Но говоря о незнании и, соответственно, о его противоположности – знании, я как бы разделял мир на несколько частей, вернее, отделял объект познания и себя – познающего. Но на самом-то деле я хотел узнать что-то о себе. Возникал вопрос, как можно быть объектом и субъектом познания одновременно? И в то же самое время возможно ли разделиться самому на несколько частей?
Парадокс взаимоисключающих суждений наводил на мысль, что, лишь объединив каким-либо неясным до этого способом себя-познаваемого и себя-познающего, я мог бы действительно понять всю правду о себе и, вероятно, о всем вокруг.
Все равно, что делать селфи: фотограф и фотографируемое становится одним предметом. Сцена, на которой актеры играют жизнь, книга, где автор и герой – одно целое. И когда все грани стерты, когда зрители и сами участники действа уже не видят разницы между правдой и вымыслом – тогда и открывается, я думаю, нечто новое, спрятанное пока глубоко. Движение внутрь.
Путаница возникает в наших именах, в названиях, которые мы даем окружающим нас предметам, тем самым разграничивая их. Границы уже не в нашей голове, они в истории и культуре. Черт возьми, надо бы написать книгу «Евангелие от Будды», которая бы вобрала в себя все слова, буквы и символы! Арабская вязь, кириллица, иероглифы – ничто не имеет значения. Значимо лишь то, что человек решает как-либо оценивать, каждый раз наполняя глиняный кувшин какими-то смыслами. «Сосуд она, в котором пустота» – да нет такого сосуда!
И каждое новое движение – бег до колодца или крана (тут уж кому куда ближе), только чтобы набрать воды и вернуться наполнять свои сосуды, утолить жажду познания, каждое подобное действие оказывается лишним и в конечном счете ненужным. Цугцванг! Но остановиться и застыть нет мочи. Остановиться означает заглянуть в собственную смерть, поэтому это так страшно.
«Я не знаю» – говорил старый мудрец. И, наверное, лучше этого ответа трудно что-то придумать. К нему просто нечего добавить, он целостен сам по себе. И еще, наверное, как бы я ни хотел искать собственный путь, пока я лишь шел след в след за этими деревянными китайскими тапочками.
Пару дней назад такой путь завел меня в библиотеку.
– Где ваш читательский билет?
– Я не знаю.
– Зачем вы вообще пришли?
– Я не знаю.
Старая неприятная женщина, сконцентрировавшася в своем фольклорном образе, воплощающая всю суть матерных частушек, посмотрела на меня как на сумасшедшего. «А нос в потолок врос» – вспомнил я слова из какой-то сказки, глядя на её фиолетовую бородатую бородавку.
Нет, пожалуй, модель ответов, изобретенная древним китайским философом, плохо годится для наших реалий. Деревянные тапочки давно пора сменить на подшитые резиной кеды.
– Ладно, извините, просто шутка такая, – я смиренно протянул свой билет.
Библиотекарша проводила холодным взглядом мою спину, удаляющуюся в отдел художественной литературы.
Женщина дождалась, когда я скрылся среди лабиринта стеллажей, достала потрепанный томик Пушкина и пробормотала, полагая, что её никто не слышит: «Шутники, бля…»
Вообще-то в библиотеках меня не любят вполне заслуженно. Мое мнение таково: воровать книгу в библиотеке – все одно, что усыновлять ребенка из детского дома. Новоиспеченные родители не возвращают приемного сына через месяц обратно: «Извините, нам не подошло». Чем книга хуже? Книга, быть может, более сознательна, чем малолетний ребенок. Усыновлять книгу означает усыновлять Толстого или Достоевского.
Но сейчас мне нужны не они. На полке с американской литературой нахожу толстый том Роберта Персинга «Дзен и искусство ухаживать за мотоциклами», о котором говорила Вита в нашу первую встречу. Разве я мог не прочитать?
Пошлявшись по библиотеке ещё немного (не знаю, что я искал, наверное, надеялся увидеть на полке с современной русской литературой свою будущую книгу), я возвращаюсь к Бабе-Яге с томиком Пушкина. Та презрительно берет в руки мой выбор, смерив в очередной раз меня нехорошим взглядом. «Читают своих американцев…»
Мне всегда казалось, что женщины, подобные этой, злы, потому что постоянно чем-то недовольны, будто не находят себе места. Сидят – и что-то у них зудит, чешется, непрерывно раздражая кожу под одеждой. Красные натертые складки кожи в плохо выбритых потных подмышках, смазанных дешевеньким дезодорантом.
Злы, и от этого несчастны. И вместо того, чтобы не обращать на них внимания, я начинаю им сочувствовать. Жалость по отношению к ним вызывает злость к самому себе, потому что, как мне кажется, мне не зачем их жалеть.
Вот и получается только страдать и злиться, страдать и злиться…
Я открываю глаза и снова оказываюсь перед шахматной доской напротив Ярика. Воспоминания – хороший способ путешествовать во времени. Но расплачиваться приходится настоящим моментом.
Ярик и Антон о чем-то спорили. Я их не слушал.
– Знаете, когда-нибудь я напишу об этом великий русский роман…
– Ты чего, Вень? – они отвлеклись от своего разговора.
– Хотя зачем же великий, да и «русский» тут совсем ни при чем… – я проигнорировал вопрос.
– О чем ты напишешь? – устало спросил Ярик.
Наверное, я уже все уши ему прожужжал про свои творческие прения. Он хороший друг, раз до сих пор терпит меня. Видно, что ему не очень-то интересно слушать. Антон наоборот – он совсем новый знакомый и ещё не устал от моих рассказов про писательство, поэтому в его искренний интерес я верил.
– Да обо всем, – я пожал плечами.

Я проснулся, когда вечер сгребал по углам угли сумерек. Эту ночь, как и предыдущую, я просидел за романом, и уснул только под утро. Голова болела. Наступило то состояние человека, окончательно выбившегося из режима сна, когда ночь и день перестают отличаться друг от друга и сливаются в одну серую осеннюю мерзлоту.
…Или причина была действительно в осени – мир вокруг исчезает, предметы теряют привычные очертания и формы. Размалеванные грубыми мазками, как на картинах импрессионистов, они сливаются в единый поток, сопротивляться которому невозможно, и остается только плыть, плыть в северо-ядовитый океан долгой зимы.
…Или я болен. И в бреду мне мерещатся причудливые формы люстры, похожей на свитый из перьев ловец снов, нависающий над головой, а настольная лампа кажется готическим канделябром с хитро сплетенными узорами проводов.
Мягкая, студенистая кровать с пестрым покрывалом, капля пота, стекающая на подушку, которая белым квадратным нимбом обступает голову. И остается только утонуть в ней. В поту и в слезоточащих обоях, свернутых персидскими коврами где-то на складах ближнего востока, с узорами, вызывающими галлюциногенные воспоминания о тех днях, которых, возможно, никогда не было. Покрытые плесенью, изрыгаемой ядовитыми игуанами, пьющими аяхуаску, как воду, они шевелятся на болезненно-бледном теле, уже не принадлежащем мне.
Тело извергает вздох, замыкающийся на самом себе и переходящий в странный писк, который уже не в силах различить человеческое ухо, ибо, смешавшись с воздухом и став тоньше, чем полет комара, он вытягивается в горизонтали, и отследить маршруты не в состоянии высокоточные локаторы военных крейсеров. Оно уходит в небытие, ложится под ил человеческих сказаний древних племен инков, которые приносили жертвы своим старым богам, чтобы те не проклинали их существование гноящимися миазмами, как это было с искателями ацтекского золота.
…Или золотой свет ложится неровной каймой на альпы смятых покрывал, а я думаю, что все это происходит на самом деле. Почерневшее и набухшее, как водный пузырь, море на подступах к горному хребту, где прячутся нибелунги, испражняется пеной на песчаный берег, орошая покрытые наростами валуны грязными брызгами. И беспокойные чайки вьются над волнами в такт зыбкой, дребезжащей воде. Сваи, как гвозди великана, который попытался усмирить море, прибив его ко дну, теперь торчат мачтами затонувших пиратских кораблей, и волны плещутся о них, ломая в щепу прогнившее, почерневшее дерево. Выброшенные на промерзший за ночь берег, водоросли безуспешно тянут склизкие волосатые щупальца к ломающимся волнам. Весь мол усыпан стеклом, и черная вода стачивает битые горлышки бутылок с блестящими упаковками, как будто в них кто-то на необитаемом острове положил живительное «SOS» в надежде на спасение.
История человечества свернута в клубок и разматывается по одной ниточке – это всегда история одного человека. И что бы ни случалось с ним, он все равно идёт тем путем, который предписан. Череда случайных, как искра, моментов в конце концов все равно разматывает клубок, оставляя последнюю ворсинку на кончиках дребезжащих пальцев. И странно и необъяснимое ждет непременно в конце.
Необъяснимо было, почему Ярик вчера пришел ко мне домой, будто знал, что скоро придем мы с Антоном? Будто все происходит закономерно предписанию, будто взаправду есть такой мировой сюжет, в котором все судьбы переплетены между собой. И все, чему суждено произойти, обязательно случится. Как наше примирение с Витой, которому в обычном мире логики нет места.
...Или и этого тоже не было. Наша любовь – вымысел моего рассказа о ней – осталась черными буквами кириллицы на страницах, исписанных под самый край. Этому не было места в жизни. Я сочинил наше примирение из-за стыда за те слова, которыми называл ее. Все, что я сделал, – это создал воображаемый мир, где у нас с Витой все хорошо. Но разве не она приходила ко мне сегодня? О, мне действительно хотелось бы этого. Она должна была прийти? Или не она? Или не сегодня?
Тяжелая, как крышка гроба, плита ноутбука легла на грудь. Под механическим зловещим шипением техногенного монстра слышалось сиплое дыхание человеческого тела.
Что-то странное происходило с моей жизнью. Или этот обжигающий голову бред победил меня? А может, жизнь просто была не моя? Или все дело в странной книге, которую я писал? Книга поглощала меня, заменяя реальность.
Я открыл текст и начал перечитывать написанное, чтобы убедиться в том, что лгу самому себе:

В отношениях рано или поздно наступает этап, когда люди ссорятся по пустякам, когда оказаться правым важнее, чем понять другого. У нас это осталось в прошлом. Мы опередили события – ссорились ещё до того, как начали встречаться. Вита, я люблю тебя. И мне жаль, что все это просто вымысел.

Как я и думал. Вряд ли мы с ней вообще сможем когда-нибудь нормально общаться. Мы слишком разные.
Но странно было другое: никак не получалось вспомнить, когда я видел Виту вживую, будто всю эту историю я выдумал с самого начала, и Вита – всего лишь часть фантазии. Но нельзя же просто создать человека?
Я уже собирался выключать ноутбук, но взгляд сам пробежался до конца главы. Однако она не закончилась там, где я ожидал. После отступа начинался новый текст:

Антон Куприн встретился со мной после университета. Его внешний вид изменился с нашей последней встречи. Теперь на нём дреды и очки с фиолетовыми стеклами. Я попытался представить самого Александра Куприна в таком образе, но решил, что это бессмысленно.

Я настороженно замер, боясь читать дальше.
С Антоном мы действительно виделись несколько дней назад, и он встречал меня после университета. Все это происходило на самом деле. Точнее, я так считал до последнего момента. Я совсем не помнил, чтобы записывал это, да и зачем?
Кто-то следил за моей жизнью и каждый шаг заносил в ноутбук, но не в чей-то чужой, а в мой собственный ноутбук. Если предположить, что за мной следят, я ещё кое-как мог, ведь многие в глубине души мечтали оказаться в центре детективной истории, то к ноутбуку доступ был у меня одного. Тем более я всегда возил его с собой.
Что-то неприятное, неправильное шевелилось внутри, перебираясь по ребрам, как по прутьям клетки, от одного органа к другому. Инеподобный холод тащил по хребту мурашки, похожие на скользкие пузыри.
Напряженный взгляд с дребезжащим сузившимся зрачком по центру скользил вниз по буквам, словно ища что-то:

…Ну удачи им в поисках. Они ведь даже фотографии не прикрепили.
Антон Куприн посмотрел грустно, его объявление тронуло.
– Может, это бабушка какая писала, у нее и принтера, может, нет. Может, она не знает, что это такое…

Я точно помнил, как мы видели объявление о пропаже Пирата, но кто-то уже успел написать об этом! И если его и мои слова ещё можно было подслушать, то услышать мои мысли никто не мог! А текст был таким, будто написал его сам я! Все описывалось от моего и лица, и так, как если бы это действительно видел я.
Каждая мысль и ощущение – я словно переживал их заново, как в тот день. Но никто не мог думать так же, как думаю я. Разве что двойник, тень, клон! Сымитировать действия возможно, но копировать мысли и чувства – кому это вообще пришло в голову?!
Написать это мог только один человек – я. Потому что писал бы слово в слово так же. Так же расставлял знаки препинания, нарушая правила русского языка, интонационные акценты, вкладывал бы тот же смысл. Это похоже на то, как в школе учительница читает худшее сочинение перед всем классом, не называя автора, но ты знаешь – это твой текст. Неподписанный листок с контрольной работой во влажной руке – и узнаешь свой почерк.
Если бы мне нужна была биография, я бы просто распечатал этот текст. Настолько подробно и точно все было описано. Хотя книга, над которой я работал, и была автобиографична, даже имена друзей остались неизменными…
Загнанный взгляд бежал дальше:

…Мои слова про любовную линию натолкнули меня на другую мысль, которую я тут же поспешил развить, чтобы не вдаваться в подробности своих отношений.
– Слушайте, а вы тоже невольно ассоциируете себя с главным героем книги или фильма? Я просто почему про любовную линию сказал, потому что я смотрю на свою жизнь, как на такое кино, где я же и являюсь главным героем…

Тут был и Ярик, и Антон. То, что я читал сейчас, должно было быть реальностью! Неужели я все это выдумал? Главы походили на рекурсию, затягивающую, как водоворот, в историю моей же жизни…
Органы внутри будто обросли шипами, готовыми прорвать брюшину от напряжения. Шипы топорщились и распирали тело изнутри.
Все, что происходило со мной в этой жизни, все, что я помнил про себя, теперь оказалось внутри ноутбука! Все прошлое обернулось текстом!
Происходящее можно было разделить на несколько этапов: 1) то, что происходило прямо сейчас, – реальность; 2) мой рассказ про Виту – однозначный вымысел; 3) встреча с Яриком и Антоном на прошлой неделе, которая была чем-то средним между правдой и ложью. Но так ведь не бывает!
Логическая задача решалась в одно действие: прошлая неделя тоже была неправдой! Все это сочинил я сам!
Я вдруг понял, что теряю свое прошлое, что все, происходившее со мной до настоящего момента, не было реальностью. Я словно был героем какой-то… книги.
– Книга… – прошептал я. Слово заполнило собой всю комнату. – Я внутри книги. Я персонаж романа…
Пока ещё смутная догадка вместе с иголками в животе заворошилась, задевая кишки, печень и почки. Я искал и надеялся, что не найду подтверждение своим мыслям, но каждый раз натыкался на слова, описывающие все происходящее со мной в последнее время.
Каждое новое мое действие появлялось новой страницей, разворачивалось перед моими обезумевшими глазами текстом про мою же жизнь!
«Такого не может быть…» – успокоил я себя и схватил со стола карандаш и тетрадку. Надо расписать все по порядку. Я начертил прямую линию, которая должна символизировать мою жизнь, и попытался вспомнить какое-нибудь яркое событие. Автобиографичный рассказ «Мечты сбиваются»! В тот день мы познакомились с Витой! Это было летом. Я поставил засечку на прямой и подписал ее: «н-ло и-ля». Слова урезал, потому что спешил, но сокращение «НЛО» мне сейчас не понравилось, поэтому пришлось зачеркнуть и написать целиком: «начало июля».
Справа от рисочки появились новые засечки с подписями: «начало отношений с Витой», «Ярик уходит на курсы машиниста трамвая»… Но все это то, что нужно мне. Работа бесполезна, если все события происходили внутри одного произведения. Я как бы двигался по трассе, не в состоянии свернуть. Мне же нужно было понять, где трасса началась. Что-то я упустил… Что-то, что было до знакомства с Витой…
Ну конечно! Я решил написать книгу! Это же и было самым важным моментом. Я звонил Наде, и та сказала… она сказала… Подсказка быстро нашлась на первой странице: «Напиши обо мне…»
Нужно было срочно позвонить ей. На спине проступил холодный пот. Жар окутал голову раскаленным облаком. Телефон лежал на письменном столе, и, когда я встал, чтобы взять его, моя нога опустилась не на привычный линолеум, она встала на плотный, белый, как снег, только что напечатанный лист бумаги.
Не может быть, чтобы меня не было в реальности! Ведь вот он я – Веня Самураев, который сейчас переживает все это. Если меня нет, то кому сейчас так страшно? Мне показалось, что я умер, но умер так, будто меня никогда и не было, и умерло что-то вместо меня.
Дрожащими, просвечивающими, как у привидения, руками я схватил телефон. Мои движения перестали походить на человечьи, такие животные повадки бывают только у наркоманов при ломке. И мой наркотик – это реальность, которую кто-то украл и которой уже никогда не было, потерянные воспоминания, воплотившиеся в текст.
Но если ничего на самом деле нет, что я только прочитал сейчас?
В трубке послышались тяжелые, невыносимые гудки. Медленно, как караваны в пустыне, тянулись они один за другим. Губы пересохли, и я их непрерывно облизывал их. Каждый удар сердца откликался в черепе звоном: «Не сходи с ума!»
А вдруг, если все, что было до этого в моей жизни, оказывалось вымыслом, значило ли это, что то, что происходит со мной сейчас, на самом деле подобие пробуждения? Просветление, которое испытывают отшельники в опустевших монастырях, к которым ведет одна-единственная заросшая горная тропа… Я осознал истину, очнулся ото сна, в котором пребывал всю жизнь…
Я не успел додумать эту мысль, в телефоне раздался знакомый голос:
– Алло?
– Надя?! – я ухватился за этот звук, как за единственное живое в мире.
Если бы я сейчас увидел кого-то из друзей, мне стало бы легче. Изображения не умеют лгать. Я бы верил в то, что видел: смотрите – мы сидим вместе, такие настоящие, в одной комнате, на одном диване... Но пока этого не было, и я здесь совсем один.
Вдруг я осознал, что ещё ни разу по настоящему не видел Надю с тех пор, как мы закончили школу. Она была тем другом, который тенью присутствовал в моей жизни, но никогда не появлялся в ней на самом деле. Мы говорили по телефону, писали друг другу. Но тогда, у Антона, она не приезжала! Это было видение, галлюцинация, вызванная теми наркотиками, что я попробовал у него в гостях. Однако сейчас мне нужно увидеть её настоящую.
– Веня? Что-то слушалось? – кажется, она испугалась моего голоса.
Я говорил сбивчиво, частое дыхание прерывало звуки слов. Я слышал свой голос и понимал, что говорю бред, неловко и неумело пытаясь объяснить ей, что сейчас произошло.
– Ты понимаешь? – Надя слушала, не перебивая. – Мне надо знать, когда мы виделись в последний раз! Ты была у Антона или нет?
– Тихо, успокойся, – она всегда была рассудительной, но по её голосу было ясно, что она или не понимает, что происходит, или не верит мне.
Я начал злиться.
– Ты говорила «Напиши обо мне»? Говорила или нет?
– Ой, да я не помню уже, что я говорила…
– Надя, это серьезно, – я почти плакал, уже готовый молить её оказаться живым человеком из мяса и костей. Упасть перед ней на колени, если она сможет объяснить, что все это значит.
– Тише! Может, и говорила… – она задумалась, но я понял, что Надя не верит мне. Она думала, я разыгрываю ее, притворяюсь.
– Нам надо увидеться. Сейчас. Прошу. Давай я приеду? – попросил я.
– Нет, приезжать не надо, – я уже был готов бросить телефон в стену. – Но хочешь, – спросила она после паузы, – я могу к тебе заскочить сейчас?
– О, прошу! – это лучшее, что она могла сказать. Мне оставалось только дождаться ее.
– Тогда до встречи, – она повесила трубку.
Я пребывал в другом измерении, где пространство-время не существует по законам физики, а живет, подчиняясь литературному слову. Реальность – это текст. Я, казалось, видел, как по стенам струятся строчки букв, и те, распадаясь на звуки, потом снова собираются в слова, создавая таким образом все вокруг.
Сидеть и ждать.
Страх сменился грустью от того, что все это, возможно, вымысел, созданный из моих слов. Неужели я все это сочинил? И свою комнату, и свой мир, и себя, и тебя, Вита. О, Вита, милая, я выдумал тебя…
Слова расползались по стенам, полу и потолку, или даже не слова, а их значения. Это напоминало литературный обмен веществ. Я находился внутри живого движущегося организма, который переваривал меня. Разбить оболочку, удариться головой о стену, лишь бы вырваться в реальность.
Слова уже не были безобидными звуками, они приобретали значение кода, будто старинные заклятия, хранящиеся в ветхих гробницах королей прошлого. И только седобородые чародеи знали их истинную цену. Теперь же все это досталось мне, оказавшись в виде текста в ноутбуке. Все, что со мной происходило, оказалось книгой, которую я же сам и писал. Я и есть эта книга про меня самого! И мои друзья тоже! И Вита!
И ничего на самом деле не существует, потому что мир есть только в моем воображении. Мир – это часть меня. И все, что происходит вокруг, происходит так, как это вижу именно я, а не кто-то другой.
Но где тогда реальность, если все это выдумал я сам? Или даже выдумал это не я?
На мгновение все, что сейчас произошло, показалось нелепым помешательством. Мягкая кровать обхватила изможденное болезнью тело. Жар пожирал изнутри. Конечно, это просто шутка воспаленного воображения! Всему виной гриппозное состояние. Это все глупости, Веня…
Но тут же прежний мир, каким он виделся всю жизнь до этого, показался слабым и старым, как умирающее тело дикого животного. Он был сколочен из грубых досок и походил на плохую подделку. Картонная бутафория бытия. Реальность исчерпала себя. Я продирался сквозь декорации из папье-маше, что уже не стоило никаких усилий. Мой мозг вскипал, но теперь, видя внутренности старого мира, я понимал, как он устроен. Мы будто уже знали друг о друге все, знали, что ничем новым не сможем удивить. Равные по силе противники, мы столкнулись однажды и на всю жизнь до этого момента. Расходуя силы, мы побеждали друг друга снова и снова. И вот сквозь его умирающее тело проступал новый сюжет моей будущей жизни – но на самом деле все это время я боролся сам с собой. И побеждал.
Я закрыл глаза и все равно видел сквозь веки, потому что слова – суть всего, а не бессмысленная оболочка, принимающая любую форму. Словам не нужны изображения.
Теперь я знал это, будто прочитал ученик по физике, в котором объясняется устройство мира по всем законам. Но одного учебника мало, и вместо того чтобы ответить себе на вопросы, я только задавал новые. Пусть текст в моих руках, но кто же я на самом деле – автор или главный герой?
Веник Самураев – мое имя не настоящее. Фамилия смешна и вычурна. «Говорящая» фамилия, придуманная для комического эффекта. Декорация и мишура. Я персонаж книги, я плоский, я на листе бумаги, я нарисован! Возьмите карандаш, ткните в меня! Я чувствую грифель у себя под сердцем – игла, на которой я сидел всю жизнь. Мои мечты нереальны и нелепы, моя родина не Япония и я никогда не хотел там побывать. Нет у меня прошлого, и будущее уже закончилось, все вокруг – это случайные, неуместные события. Наш мир – это переполненная коллекция старых игрушек.
Человек оказался коллекцией образов, подсмотренной и вычитанной в книгах, фильмах и на рекламных баннерах. Образы наслаиваются друг на друга, и с годами наши любимые персонажи оказываются нами самими, это их симбиоз. А нас как таковых не существует, и даже эти мысли и слова заложены в мою голову кем-то, а не сформулированы самостоятельно. Мы любим книжных героев, восхищаемся ими, анализируем их поступки, забывая, что никаких героев нет, есть автор, который маскирует свою немощность за маской красивого персонажа.
Мне хотелось бежать и не думать об этом, но разве можно убежать из того, что всегда находится вокруг тебя, из того, внутри чего находишься ты? Хотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться, но это не было сном.
Весь мир существовал в воображении, которое работало как трансформаторная будка, преобразующая энергию. Я воплощал жизнь в текст. Но для чего я это делал? Почему делал? Было ли это произвольно? И что, если мне этого не хотелось? Почему я решил, что наш мир в книге? Разве любой другой человек не видит мир через призму своего восприятия? Тогда у нас целая библиотека из нескольких миллиардов книг!
Да я же не существую, как я вообще могу о таком думать! Но тут же осознавал, что все-таки я живу, но живу в какой-то другой форме. Ведь в ноутбуке записана моя история на мониторных листах. Я сливаюсь с ними, становлюсь частью того, что создано мной самим. А ведь у того, чего не существует, нет истории.
Меня мучили вопросы, и мне нужен был кто-то, кто мог бы на них ответить. Я – белый лист с черными отсветами типографской краски. Я – между страниц, между строк, между букв.
Раздался грохот. На кухне падали кастрюли. Веря, что все галлюцинация, разрушающийся карточный домик моего маленького мирка, я, превозмогая тупую боль, поднялся на вялых ногах и поплелся смотреть, что там произошло.
Кухню заполняло нечто мягкое и золотое. Скорее интуитивно, чем сознательно, я схватил случайно попавшийся под руку предмет – веник – и кинулся из последних сил отгонять незваное нечто.
Чудовище было огромным. Тело наполняли тугие мускулы. Передние лапы существо положило в раковину, задними сидело на столе, три мощных хвоста с кисточками на концах уходили в распахнутое окно, через которое оно, видимо, и влетело, а лицо терялось в шкафу с посудой. Веник мягко ударил по пахнущей теплом шерсти, не причиняя никакого вреда, будто я выбивал ковер. Существо удивленно посмотрело на меня.
– Ты кто? – спросил я.
После осознания, что все происходящее – лишь часть вымышленного сюжета, меня ничего не удивляло. Даже если бы на кухне сидел живой дракон, я бы не удивился, ведь в книгах часто встречаются драконы.
– Хули-цзин, – величественно представилось существо.
– Хули-кто? – я понял, что передо мной то ли огромная желтая кошка, то ли лиса. – Ты похож на сфинкса.
– Во-первых, «жа».
– Что?
– Похожа. Я – женщина. Во-вторых, Хули-цзин – древнее китайское существо. Посмотри на свою фамилию и подумай, разве к тебе мог прийти сфинкс? Китайцы и японцы, конечно, не одно и тоже, но по крайней мере, по своей сути, ты точно не египтянин. Ну и в-третьих, – существо назидательно подняло коготь вверх, – посмотри на свое имя, Веня, и подумай, какое напрашивается сравнение, будь я сфинксом?
«И откуда она знает, как меня зовут… И все-таки это сфинкс – не успели мы познакомиться, а она уже говорит загадками», – я размышлял над её словами.
– Поэма «Москва – Петушки» Венечки Ерофеева! – догадался я. – К нему тоже приходил сфинкс!
– Именно. Хочешь быть алкашом с белой горячкой – на здоровье.
– У меня и так, кажется, горячка… обычная, – пожаловался я.
– У тебя просто температура, и ты невыносимый нытик. Хотя пьешь ты, по-моему, действительно как алкаш.
Я застыл, как гипсовая статуя. Этот тон… Эта назидательная манера говорить… И ведь только один человек знает, сколько я пью. Знает, потому что не пьет сама…
– Надя?
Я не совсем понимал, как она могла оказаться сфинксом (или даже этим китайским Хули-цзинем), но ошибки быть не могло – это была Надя.
– Угу, – неохотно отозвалась она, видимо, расстроенная, что её загадку так быстро разгадали. Голос был такой, что, закрыв глаза, я мог представить её рядом.
– Скажи, пожалуйста, а ты почему так выглядишь… Э-э-э... Или есть ещё другая Надя? Может, ты превращаешься в полнолуние или что-то в этом роде… Ты не обижайся, что я так спрашиваю, у меня тут просто проблемы кое-какие… Я совсем запутался... Ты то есть… настоящая?
– Сначала просишь прийти, потом бьешь веником, а теперь ещё и сомневаешься! Конечно, настоящая, обижаешь даже! Какой ещё я могу быть, по-твоему?
– Ну не знаю… – я постыдился своего глупого вопроса, но задал ещё один такой же. – Это тебя я видел у Антона Куприна?
Не знаю, почему я спросил именно это. Надо было спросить про шерсть или про три хвоста, но сейчас это казалось менее необычным. Намного важнее, что в прошлый раз я видел её человеком, а теперь нет.
– Да. И предугадывая твой следующий вопрос – это я дала Антону Куприну ту бумажку, чтобы он дал тебе.
– Бумажку? Я думал, это какие-то наркотики!
– Это был обычный клочок бумаги, я хотела тебе показать мир, который ты привык воспринимать, под другим ракурсом. Но в рот ты клал обычную бумагу. Однако если твоя реальность, как ты теперь догадался, – это книга, то считай, что ты попробовал её на вкус. Экстракт самой жизни, так сказать.
– Так значит, я видел тебя на самом деле? – не унимался я, стараясь сравнить нашу прошлую встречу с той, что была сейчас.
– Как тебе объяснить… Когда ты видишь сон, ты уверен, что он происходит в реальности, и в тот конкретный момент это действительно так. Потому что реально то, в чем ты уверен. Раз в определенный момент времени ты видел меня, значит, в этот момент времени это было на самом деле. А как к этому относишься потом – уже не важно. Люди открывают закон термодинамики и считают, что приблизились к истине. На том этапе это действительно так. Но что, если в будущем закон опровергнут? Стоит ли считать, что человечество заблуждается сейчас? Или это не так уж и важно, если термодинамика приносит пользу? Не стоит ломать голову над тем, что происходило в прошлом. Видел – значит видел. А было это правдой или миражом, разве важно?
– А сейчас ты тоже мираж? Сфинксов же не существует. Вдруг я все это выдумал… Ну знаешь, вроде как ты мое альтер-эго…
– Сфинксов не существует, а Хули-цзин – на здоровье. Мне кажется, – она на мгновение задумалась, – друзей всегда выдумываешь хотя бы чуть-чуть, а ещё друзья – это всегда твое альтер-эго в других людях. Ты видишь во мне себя, поэтому, собственно, мы и дружим, так всегда. Нужны же общие точки соприкосновения интересов. Ведь друзей всегда додумываешь до какого-то образа, разве нет? Только никогда не знаешь, в какой момент нужно остановиться. Но это уже другой разговор.
– Это ты поэтому выглядишь как сфинкс? – растерянно спросил я.
– Хули-цзин, – произнесла она по слогам. – Я так выгляжу, потому что твое воображение, опираясь на подсознание, создало для меня такой образ. Возможно, я не выгляжу так на самом деле, но ты видишь меня именно такой. Грубо говоря, исходя из своего словарного запаса и воображения – двух единственных факторов, которыми ты на самом деле ограничен, – ты для себя решил, что выгляжу я вот так. Как будто в телескоп ты одновременно смотришь на настоящий момент через стеклышко «Надя» и стеклышко «Хули-цзин». Стеклышки наслаиваются друг на друга. Однако почему я у тебя ассоциируюсь с Хули-цзин, не знаю даже я. Но пойми, я всегда была в каком-то смысле твоим внутренним «я», впрочем, как и все люди, что тебя окружают.
– Я не понимаю… – про себя я подумал, что Надю я вижу сфинксом, потому что учится она на археолога, а они всегда копаются в развалинах, полных тайн и мифов.
– Это банальная ассоциация. Ты запутался, не знаешь, что делать дальше. Тебе кажется, что мир не реален. Вот тебе и понадобился человек, который смог бы тебе все объяснить. Но нет! Человека тебе мало, ведь людское знание тоже не бесконечно. Значит что? Тебе нужен кто-то вымышленный и мудрый. Мудрый – сфинкс, поэтому ты так упорно настаиваешь на этом слове. А Хули-цзин – это китайская лиса-оборотень, которая превращается в женщину. Знание для тебя сейчас нужнее, чем сам факт превращения – с ним ты готов смириться.
Она облизала лапу. Раз Надя так настойчиво называла себя Хули-цзин, а я так же продолжал считать её сфинксом, я подумал, что компромисс легко мог нас примирить. Поэтому для себя я решил называть её Хули-сфинксом. Не в лицо, конечно.
– У тебя есть еда? – беззаботно спросила она.
– Посмотри сама… – растерялся я.
Хули-сфинкс стала хозяйничать на кухне.
– Не переживай, мы обо всем поговорим. Но не на пустой желудок же! – успокоила она.
Где-то слышалось тиканье. Наверное, часы. Или это звук стучащих по клавиатуре пальцев. И кто-то снова печатает текст вместо меня. Это такая тень, скользящая по стенкам черепа, тень, отбрасываемая мыслью, настолько сильная, что она могла бы отделиться от нее и жить сама по себе.
Я находился в странном состоянии, похожем на момент между сном и пробуждением. Человек не помнит его, потому что проходит его по инерции, проскальзывает из забытья в настоящий мир. Но куда скользил я? Несколько секунд, в которых я жил целую вечность, – прострация в пространстве.
Хули-сфинкс стояла у плиты и варила спагетти.
– Ты тоже любишь макароны с сыром?
– Потому что их любишь ты, – не оборачиваясь, отозвалась она.
Теперь это казалось логичным, объяснимым. Каждый мой друг – это часть меня. Каждому своему персонажу автор дарит частицу души, наполняет героев своим характером. Но действительно ли я автор книги? Этого я по-прежнему не понимал и надеялся, что Хули-сфинкс ответит мне.
Она кинула в кастрюлю щепотку соли и неспеша помешала, неловко держа когтистой лапой деревянную ложку.
– Как учёба в универе? – спросила Хули-сфинкс.
– Надь, ты серьёзно не понимаешь? Этот мир нереален. Ты – сфин… то есть Хули-цзин. Мы все литературные герои. Как тебя могут волновать такие вещи? Ведь универ не универ – все это внутри какого-то сюжета! Это, блин, иллюзия, мы же под обложкой, понимаешь? Для нас же и создана эта… – я запнулся.
Она засмеялась:
– ...книга, – договорила она за меня. – Так, а тебе не все равно? Ну осознаешь ты себя как частица некой системы, матрицы, а дальше что? Жить-то тебе все равно здесь придется. А вообще-то, я из вежливости спросила, просто светскую беседу пыталась поддержать. Но давай поговорим, о чем ты хочешь, раз тебя так волнует твое бытие. Хотя макароны я ещё не ела! Смотри. Вот ты пишешь роман – хорошо, я соглашаюсь играть по твоим правилам. Тем более выбора у меня нет, – она задумалась. – Кстати, почему ты не сочинил меня этакой Чудо-женщиной в красных трусах? Чтобы я была максимально сексуальной.
– Ты и так огромный мифический зверь, чего тебе ещё надо…
– Ну-ну… – промурчала Хули-сфинкс. – О! Макарошки сварились! Терпение, Веня, и ты все узнаешь!
Она с аппетитом доедала уже вторую тарелку макарон с сыром, а я угрюмо продолжал сидеть, наблюдая эту странную сцену.
– Пойдем посмотрим, что ты там пишешь, – предложила она.
Склонившись над ноутбуком так, что её грива спадала на стол, Сфинкс стала читать:
– Ну-ка, посмотрим: «Я проснулся, когда вечер сгребал по углам угли сумерек. Ночь я просидел у компьютера и уснул только под утро. Голова болела…», – тут она остановилась и подняла на меня веселые изумрудные глаза, – Ну и дичь! Какой же ты все-таки невыносимый нытик, Веня! И знаешь что? Если у жизни такой слог, каким ты пишешь, то мы все обречены! – она расхохоталась.
Я вяло улыбнулся и хотел оправдаться, но мне её не переспорить:
– Ты одно предложение всего-то прочитала…
– Ты – дурак, ясно тебе? – она хлопнула меня по плечу горячей лапой. – Пойдем, покажу тебе кое-что.
С этими словам Хули-сфинкс бесшумно скользнула на балкон. И не успел я спросить, куда она идет, изящное лисье-кошачье тело скрылось из виду, и только в открытой форточке мелькнули виляющие хвосты. Я хотел схватиться за них, но в лицо ударил рой снежинок и ветер затрепал занавеску так, что она заслонила обзор. Было холодно, но времени что-то надеть уже не оставалось, и я в одной майке перевесился через подоконник, потеряв на лету тапок.
На улице было темно. В висках стучало, температура поднималась.
– Иди за мной! – раздалось из мглы. Ну вот, сначала заболел, а теперь прыгаю в окно за Хули-сфинксом.
Так – в майке, носках и шортах-семейниках – я вывалился в темноту, в ночь, в холод…

В восточной медитативной практике сатори называют постижение истины, когда монаху открывается наивысшее состояние покоя и безмыслия. Попробуйте пережить его в следующий раз, когда будете лететь над ночным заснеженным городом верхом на теплом пушистом Хули-сфинксе, похожем на персидский ковер-самолет. А если вспомнить, что это ещё и по совместительству ваша лучшая подруга, то прижиматься к мягкой спине станет вдвойне приятно. Надеюсь, Вита не узнает о моей ночной прогулке. Я уже решил при встрече сказать ей: «Детка, ты знала, что у нас с тобой роман в романе?» Такой вот дешевый каламбур.
Снежинки неслись в лицо, и я крепче прижимался к золотисто-рыжей гриве.
Если бы это происходило в реальном мире, те, кто услышал бы мою историю, решили бы, что я сошел с ума. Но смирение с тем, что все вокруг – это художественное произведение внутри моего сознания, наделяло спокойствием и безмятежной осознанностью, что в книге возможно все.
Город приветствовал нас огнями телебашни и яркими пролетами проспектов и набережных, огни которых отражались в темной реке. Воду едва тронул ледок ночных заморозков.
Мы поравнялись с косяком уток, летящих на юг, и, казалось, сами летим к разливам бархатных барханов и белоснежным минаретам мечетей.
Или просто жар от моего тела сливался с жаром тела сфинкса, повышая температуру вокруг, растапливая лед и снег, оставляя желтый след кометы.
Я воспринимал мир как текст, а текст как мир, а может, и то, и другое просто спуталось, смешалось, и только с этого дня я находился внутри себя самого. Метафоры оживали от моих прикосновений, и мне казалось, что я могу влиять на происходящее вокруг. Ведь, в конце концов, это я представил Надю в образе Хули-сфинкса. А значит, я мог как-то менять на реальность. У меня в руках были инструменты, но пока никто не объяснил, как ими пользоваться. И единственная, кто мог мне помочь, летела сейчас подо мной.
– Надя, так выходит, я автор книги, раз могу менять реальность?
Она сосредоточенно вглядывалась в ночью тьму, перебирая под собой мягкие лапы, словно играя с пряжей.
– Много кто может влиять на реальность с помощью слов, – помолчав, ответила Хули-сфинкс.
– Как это?
– Знаешь, что такое перформативы? Это слова, равные по своей сути поступку. Как раз тот случай, когда слово и реальность становятся единым целым. Ты каждый день изменяешь мир с помощью слов и даже не замечаешь этого, так разве что-то должно измениться сейчас, когда ты, как ты наверняка думаешь, постиг некую абстрактную истину?
– Можно пример? Я не понимаю.
– Хоть десять. Например, невеста, выходя замуж, произносит слова клятвы и говорит: «Согласна». Слово перестает быть просто словом, оно влияет на жизнь, на судьбу. Причем влияет кардинальным образом. Если бы не было слов, войны бы не начинались и не заканчивались, люди бы не создавали государства, да что уж там, люди бы вообще не рождались, – Хули-сфинкс усмехнулась. – Если ты понимаешь, о чем я.
– Это я понимаю, но у меня-то получилось изменить реальность, иными словами – изменить сюжет книги, которую я пишу. Напрашивается вывод, что я автор. Но при этом я нахожусь внутри книги, – рассуждал я, – следовательно, я и герой литературного произведения.
– Ну и что? – не поняла Хули-сфинкс.
– Как я могу быть и тем, и другим?
– В современных произведениях часто стирается грань между нарратором, то есть рассказчиком, и его героем. Впрочем, это теория литературы, давай не будем в нее углубляться. Просто вспомни Довлатова. То, о чем он писал, это реальность? Или вымысел?
– Хорошо. Но ведь все это, – я сделал широкий круг рукой, – это моя книга! Мой мир!
– Ну допустим… – неохотно согласилась Хули-сфинкс, – хотя этот мир настолько же твой, насколько и мой.
– Хорошо, но тогда скажи, Надя, как мне изменить его? Если все это в моей голове. И себя я придумал, и тебя, тогда откуда столько несчастий, болезней и войн? Почему человечество страдает? Неужели все это сделал я?
– Что ж ты такой беспокойный-то?! Весь мир – отражение той реальности, которую ты хочешь видеть. Ты хочешь видеть войны, ты смотришь на них, ты думаешь о них, и войны продолжают идти.
– Я не хочу этого!
– Неужели? – Сфинкс засмеялась. – Ты смотришь новости?
Я не стал отвечать. Её тело содрогнулось от маневра. Хули-сфинкс наклонилась, делая разворот. Перед нами взлетал самолет. Сфинкс отлетела в сторону, задевая хвостами кудрявые хребты зимних облаков.
– Держись крепче, падать долго, – предупредила она. – И вообще, Веня, почему тебя все это так волнует? Тебе досталась разгадка без загадки. А ты упорно продолжаешь искать ответы на вопросы, которые никто, кроме тебя, не задает. Помнишь, как было в школе: из города «А» и «Б» навстречу друг другу вышли два пешехода… Только все эти города – всего лишь буквы на странице и точки на карте. Гоголь был прав. Нет никакого «А» или «Б». Все мы живем в уездном городе N. Да и тот только внутри тебя. Настоящее решение уже произошло – пешеход вышел за пределы учебника. Потому что дорога – не то, по чему ты идешь, а то, куда ты идешь. Она не предопределена, поэтому с нее нельзя свернуть, она выстраивается в зависимости от направления, куда поворачивает идущий. А ты думаешь, что ты прораб, который построит всему человечеству путь в светлое будущее. Успокой свои желания, Веня. Ты не Бог.
– А кто Бог? – выпалил я, с опаской глядя на проносящиеся под нами крыши.
Мы летели гораздо ниже, чем раньше. И я боялся, что сфинкс заденет антенны или запутается в проводах.
– Если, как ты говоришь, все мы просто книга, то Богом будет не автор, который создал этот мир, то есть не ты. Для персонажей книги Бог – это читатель, потому что только под его взором наши жизни чего-то стоят. Только когда книгу читают, мы живем. Да, нас создает автор, но оживляет только тот, кто берет книгу в руки.
Хули-сфинкс не обращала внимания на мои опасения и продолжала кружить над крышами так низко, что хвост сбивал снег с карнизов. Я огляделся и понял, что мы прилетели в центр. Дома тут стояли старые и красивые.
– Мы, Веня, живем в мире имен. Человек так устроен, что для всего ему хочется придумать название. Это – «стул», это – «стол». Ты изначально родился в мире слов. Для чего нет названия, тому и нет места в жизни. Ты осознал, что ты просто литературный персонаж? Хорошо. Но это мало чего меняет. Ведь ты все ещё Веня Самураев.
Сфинкс приземлилась на крышу, приминая снег и сильно гремя железными листами. Я слез размять ноги и подошел к краю. Носки промокли в снегу почти сразу, и сквозь ткань проступали мокрота и холод. Если я сейчас упаду, книга закончится? На всякий случай я отступил назад, а потом и вовсе оглянулся.
Надя приобрела человеческую форму. А может, я представил её в другом образе. Более привычном, знакомом со школы.
– Если мы книга, значит, эта книга должна где-нибудь лежать? На книжной полке? В шкафу?
– Ты сейчас пытаешься сделать то, над чем бились философы всех поколений. Это, наверное, за гранью нашего понимания. Представь, что наш мир не книга, а сфера. Нам не выйти за её оболочку, как бы мы ни старались. А факт, что ты понял что-то особенное, означает только, что сфера повернулась к тебе другим боком. Но полностью абстрагироваться у тебя не получится. Нельзя разорвать этот круг.
Моя температура, как ни странно, спала. На холодном ветру я чувствовал себя намного лучше. Хотя и стоял в одной майке на заснеженной крыше. Смяв в ладони снег, я кинул им в Надю, но промахнулся.
– Что же мне теперь делать? – озабоченно спросил я.
– А разве с этим надо что-то делать? Живи дальше, Вень.
Ох, Надя, объясняя все это сейчас, ты казалась мне святой. Можно сказать, апостолом, или в происходящем контексте уместнее сказать «апострофом»? Ведь наши жизни – это просто закорючки на белых листах. А одни закорючки ничем не лучше и не хуже других. Так что какая разница, что они обозначают. Наверное, это она и пыталась мне сказать все время.
– Знаешь, что это за дом? – спросила Надя.
– Этот? – я постучал носком по крыше. Та отозвалась глухим звуком. – Не знаю.
– Тут живет Вита.
– И зачем мы здесь? – не понял я.
– Я подумала, ты захочешь с ней поговорить. Сейчас, когда ты знаешь больше, чем в начале нашего полета.
– Хочу. Но не сейчас. Не стоит, чтобы она видела нас вместе, она не поймет. Я встречусь с ней после. И тем более… – я замялся. – Все мы не настоящие. Просто куклы, марионетки, созданные мной. Зачем кукле знать, что она кукла. И кстати, что будет, если я ей об этом расскажу?
– Никто не знает. Ведь этого ещё не произошло.
Несколько минут мы стояли молча.
Я понял, что мне больше не нужна еда, одежда, не нужен телефон последней модели, не нужна квартира, карьерный рост и высшее образование, не нужны социальные связи, не нужно общение, мне не нужно ничего. Все, чего я хотел, – это писать книгу. Работа поглощала меня.
И если я действительно автор, я, верно, мог влиять на судьбы. Мне хотелось одного, будь это в моих силах, – сделать счастливыми дорогих мне людей. Написать об этом, и чтобы написанное стало правдой. Запечатлеть моменты улыбок и радости на этих страницах. Чтобы у Виты, Ярика, Антона и Нади все было хорошо.
Но я боялся продолжать писать. Роман стал продолжением моей жизни, и теперь меня мучил последний вопрос. Я не решался задать его Наде, но и молчать тоже не мог.
– Надя… что будет… когда… книга закончится?
Она молчала, глядя на восток.
– Мы умрем, да?
Там, куда она смотрела, собирались сгустки осеннего рассвета. День готовился убить ночь. Свет убивал тьму.
– Нам надо возвращаться, – сказала она, вновь оборачиваясь Хули-сфинксом. Выглядело это так, будто Надя натягивала тяжелую львиную шкуру, появившуюся у нее за спиной.
Я взобрался на загривок и скрестил ноги по-турецки. Весь обратный путь я пребывал в состоянии какой-то лингвистической медитации. Именно лингвистической, поскольку вся жизнь – это перескакивание со строчки на строчку до тех пор, пока не достигнешь последней.
Что ж, дорогой читатель… Да-да, я обращаюсь именно к тебе, надеясь, что ты все же существуешь. Впрочем, это наверняка так, раз я до сих пор жив. Хотя Надя не всезнающая и может ошибаться. Так что существуешь ты или нет, сказать трудно. Но я верю в это. Верю в то, во что хочу.
Хочется говорить словами Булгакова: «За мной, читатель!» Но куда я тебя заведу, я не знаю и сам.
– Ты молодец, – подбодрила Хули-сфинкс. – Я хотела тебя проверить, когда принесла на крышу к Вите. Раз ты не побежал рассказывать ей о том, что узнал, значит, ты повзрослел. Не всем нужно делиться. Ты подумал о её чувствах. Не все готовы принять твою правду. Они имеют право на свою.
Я не слушал. А, б, в, г, д, е… – отсчитывал я секунды. Если я книга, то алфавит – это мера всего сущего. Я пересчитал алфавит много раз, прежде чем сфинкс приземлилась на балконе, сбив отцовские летние шины. Те повалились друг на друга, а одна закатилась в комнату.
Надя молчала. Я тоже.
– Перед тем как ты улетишь, – попросил я, – можно ещё вопрос?
– Давай, – Хули-сфинкс хитро, по-лисьи наклонила голову на бок.
– Сюжет, в котором мы проживаем нашу жизнь, – можно ли как-то повлиять на него?
– Мы уже говорили про это, – Надя закатила глаза.
– Нет, ну объясни. Вот бабушка просит мелочи у метро. Старая и бедная, в платочке стоит, на морозе, с бумажным стаканчиком. Могу я, скажем, написать у себя что-нибудь вроде: «Пусть у нее будет тысяча рублей!» – и деньги бы сами появились? – мне хотелось сделать хоть что-то с теми знаниями, которые я обрел.
– Ты думаешь, что ты благородный, думаешь, что хочешь помочь. Представь: ты кидаешь монету бабушке в переходе, а через пять метров там стоит ещё одна. Получается, ты только увеличиваешь несправедливость. В основе любого действия стоит слово-глагол. А слова ошибочны по своей сути. Наш мир – отсутствие отсутствия. Любое сказанное слово уже становится ложью, потому что облекается в форму и выражает что-то одно в сознании какого-то другого человека. Слово мельчает, теряет полноту. Все мысли невозможно уместить в одну книгу. Поэтому лучшая книга – та, которую ещё не написали. Да и если ты пишешь что-то, ты просто замыкаешь время на этом моменте, не меняя его. Напиши ты хоть сто раз слово «труд», работу это не сделает. Но если ты думаешь, что, кидая мелочь, ты помогаешь бабушкам, и ты правда хочешь им помочь, то не надо все усложнять. Просто дай ей денег, Веня.
– А если не про бабушек. Наша жизнь в целом… Надя, существует ли судьба? Или человек может изменить жизнь?
Но Хули-сфинкс уже сорвалась с подоконника и скоро стала пятном на зацветающем рассветом небе.
Когда мы теперь увидимся? Или встретиться с Надей по-нормальному мне не суждено? Да и что значит это «по-нормальному»? Раз уж этот мир оказался ненастоящим, «нормальность» стоило поставить под сомнение. О чем я вообще говорю, если я только что летал на Хули-сфинксе? И было ли все это на самом деле?

Я проснулся резко, как от шумовой гранаты. Мне снился странный сон. В дверь непрерывно звонили. С открытого балкона дул ледяной ветер.
Чертыхаясь, я поднялся и, кое-как волоча за собой ноги, поплелся встречать незваных гостей.
– Веня, блин, открывай! – доносился знакомый голос из-за двери.
На пороге стояли Ярик и Вита.
– Черт с тобой, что ты делаешь? – ругался он, заходя без приглашения в квартиру. – Сколько, по-твоему, времени? Мы же опоздаем из-за тебя!
Вита вела себя спокойнее, и я, помогая ей снять куртку, пригласил войти.
– Живешь как бомж! Как же холодно! – донеслось с кухни дружеское ворчание. – Питаешься дрянью! А это что?! Господи! Набор суши «Сатори»! Жесть какая! И ты это ел? Они же просроченные! Ты что, кота завел? Откуда столько шерсти? И почему у тебя в комнате валяется шина?!
Я пытался унять головную боль и собрать все его слова воедино.
– Куда мы, черт возьми, опаздываем? – не понимал я.
– Ну ты, брат, даешь! – нервно усмехнулся Ярик. – Ты же сам все это устроил!
– Устроил что?
– Как что?! Творческий вечер! Тебе через час стихи читать со сцены!
Все смешалось в доме у Вени…
– Какие ещё стихи?
– Свои стихи, Вень, – подсказала Вита. – Ты же сам нас всех пригласил сегодня.
– Да твои эти, хокку не хокку… китайские… – ругался Ярик.
Странно, что я ничего не помнил, но, видимо, надо было ехать. Друзья помогли мне собраться, и меньше чем через пятнадцать минут мы уже ехали по заснеженной улице. Я не знал, в чем лучше читать стихи, поэтому оделся в первое, что попалось под руку: растянутый свитер и заношенные домашние штаны.
– Как там твои трамваи? – спросил я, пытаясь завязать разговор.
– Нормально, – пробурчал Ярик, поглядывая на часы торопливым взглядом.
«Не хочешь говорить – как хочешь», – подумал я и стал разглядывать тротуары, на которых дворники убирали выпавший за ночь снег.
Ярик вел значительно лучше, чем полгода назад. И я невольно вспомнил нашу совместную поездку к Антону, когда я только познакомился с Витой.
Скоро машина остановилась у двери с надписью «Чердак». Вокруг вывески вилась выключенная гирлянда. Поторапливаемые Яриком, мы поднялись на третий этаж по старой бетонной лестнице с витиеватыми перилами.
В небольшом зале стояли раскладные стулья в несколько рядов. Лампы, имитирующие свечи в канделябрах, источали приглушенный свет, создавая атмосферу уютного квартирника.
– И ты здесь! – я обрадовался Антону Куприну в зеленых солнцезащитных очках. Он подошел к нашей тройке, как только мы зашли внутрь.
– Сижу в первом ряду, – сказал он, чтобы сделать мне приятно. – Когда начинаешь?
Поскольку я не знал даже того, что сегодня читаю стихи, говорить о времени вообще не было смысла.
– Сейчас, куртку сниму только.
– Покурить я уже не успею, значит, – сказал он без сожаления.
– Да можно вообще бросить, – сказал я то же, что говорил Вите. Наверное, просто искал человека себе в компанию, чтобы бросать вместе.
– Таких правильных, как ты, никто не любит, – усмехнулся Антон.
– Она любит, – я бросил на Виту взгляд.
– Не-а, – она зажмурилась и высунула розовый язычок.
Я ответил тем же.
Гости рассаживались на свободные места. Здесь было много знакомых из университета, но были и те, кого я не знал. Кажется, начинал я вспоминать, Ярик сказал, что соберет людей для меня. И все организационные работы тоже делал он. Хотя, возможно, я сейчас это придумал, потому что пытался объяснить себе этот маленький аншлаг.
Кто-то был моим другом, кто-то просто приятелем. Однако это неважно, потому что каждое лицо, решившее посвятить мне свое время, мне было дорого и казалось красивым. Не видел я только одного близкого мне человека. Не было Нади.
Мои стихи не стоили того, чтобы их слушать. Нет, даже не так. Никогда и не подразумевалось, что я буду их читать публично. Поэт не должен быть артистом. Чем больше ты выступаешь, тем сильнее фанаты растаскивают твою сущность на автографы и селфи с тобой. Слава убивает творчество. Мы хотим добиться её тогда, когда не знаем, что она принесет за собой. Хотя какие у меня могут быть фанаты...
Любой известный артист и музыкант исписывается именно потому, что в его жизни все становится хорошо. Он забывает, зачем он делал свою работу, забывает, кем был в начале творческого пути.
А может, все мои слова сейчас – просто отговорка неуспешного и незнаменитого самодовольного эгоиста, который боится признаться себе, что его стихи – пережиток подростковых чувств? Я тихонько улыбнулся своим мыслям. На этот вопрос не было правильного ответа. Наверное, на все важные вопросы нет настоящих ответов, поэтому эти вопросы и названы важными.
Больше не хотелось об этом думать. Я уже решил для себя: раз уж так вышло, что у меня сегодня квартирник, этим надо воспользоваться. Чтобы сделать нечто действительно важное. Может быть, это именно то, для чего я здесь оказался. А стихи – всего лишь предлог, чтобы люди слушали меня. У меня появилась настоящая цель.
Я поднялся на сцену, которая, скорее, представляла маленький помост длиной в пару метров, чуть выше, чем пол в остальной комнате.
– Здравствуйте! – сказал я громко. Не люблю микрофоны.
Начать нужно было с чего-то простого, обычного, поэтому я решил действительно почитать стихи, пока не почувствую себя более уверенно и раскрепощенно. Тогда уже можно было делать то, для чего я решил приехать сюда, когда Ярик сказал, что сегодня мой творческий вечер.
Сделав паузу, я начал:

Записи карандашные на обороте курсовой,

Что уже отцвели магнолии,

И значит, пора возвращаться домой

На степные просторы Монголии.

И выйти среди травяной пустыни

В нагло наголо надетом пальто,

И слушать, как цветы цветут и трава стынет

На равнине пустого плато.

И платок распускает девушка, и светится глаз миндаль,

И разбрызгаться кляксами в разводах туши

Иероглифов – мне кажется, что здесь календарь

И часы и время никто не слушает.

По коре проползет золотистый жук,

И дальше, на восток, где цветет бонсай…

И насекомое, и растение одного лишь ждут –

Как бы вечность эту в себя всосать.

Солнце покажет краснозубый рот,

Поклониться ему, сказать: «Аригато», –

И снять с себя расписное шелковое кимоно,

И идти по равнине в одном пальто.

Вроде все началось хорошо. В зале послышались аплодисменты. Ярик довольно скрестил руки на груди и кивал. Для меня его одобрение было важнее, чем любого другого в зале. Вита смотрела на меня, чуть приоткрыв ротик, и этот взгляд был полон, как мне показалось, нежности.
Я приободрился и расправил плечи. Все это, конечно, не хокку, но и я не самурай. Захотелось прочитать стихотворение, написанное в то время, когда мы с Витой только встретились. Начиналось оно так:

Комната склеена, как вечера декорация,

Ты – кукла, и губы твои из папье-маше,

Мне хочется их поцелуем касаться,

И рук твоих, и груди, и шеи…

Но потом я вспомнил, как стоял на крыше её дома этой ночью и кидал в Надю снежком. Она многое мне объяснила вчера. И я решил, что ещё не время и не место читать такие стихи, поэтому продолжил вести квартирник по курсу ост-зюйд-ост:

Господь, если ты есть,

Можно я буду любить ее?

Я не буду пить и не буду есть,

Только чтобы любить ее.

Но Господь лишь наденет унты

И уйдет, усталый, рассерженный.

И сразу покажется, будто

Мы в Тибетских горах заснеженных.

И на склонах крутых Гималаев

Разносится лишь сямисэн

(Такая японская балалайка).

Я иду и доволен тем,

Что здесь в трещинах цветет розмарин,

Что не знают тут Мураками.

Ветер с солнцем меня разморил,

И не кажутся мудаками

Встречные – они тащат тюки.

В зашитых тюках – пожитки.

Старик из моей руки

Примет чашу с похлебкой жидкой.

Еда здесь простая: манты –

Их и то не знает Тибет.

Горы с лицом моей матери

Напоминают мне о тебе.

У порога знакомые унты –

Господь пришел отдохнуть.

Под деревом вместе с Буддой,

Он, улыбаясь, заснул.

Однако как я мог очутиться на крыше с Надей! Это же был сон! Да, она приснилась мне, и даже не она, а огромная кото-лиса с её голосом. Стихи звучали сами по себе в то время, как в голове напряженно вертелась мысль, пытающаяся найти выход: что же именно я хотел сказать всем собравшимся? Это как-то связано с Надей. Я прочитал что-то еще. И решил объявить перерыв, закончив на стихотворении, написанном неделю назад:

В этом краю не цветет сакура,

Мантры – вой бездомных собак.

Я много раз перечитал Хагакурэ,

Но там не сказано, как жить в этих местах.

Мантры – просто слова на бумаге из риса.

Пойми меня правильно, дорогой буси,

Здесь нет места мужеству, чести и риску,

Как нет места на четках для бусин.

Ты спросишь меня, где же кендо?

И где же гейша танцует под бой тайко?

Я только знаю, что это наш дом,

И это большая тайна.

Не смотри на других, и не надо по ним мерить,

Я не прощаюсь, но говорю: «Саенара».

Путь самурая – это всегда путь смерти.

Но умирать нам пока ещё рано.

– Нормальное стихотворение, которое последнее, – Ярик хлопнул меня по спине. – Знаешь, если вдруг я умру раньше тебя, кинь мне на гроб эчпочмак, – он расхохотался.
– Почему его?
– А я никогда не пробовал! И смотри как звучит! Эч-поч-мак! – он уже смеялся во весь голос, так что на глазах слезы выступили.
Мы стояли у входа и курили. Дым смешивался с паром и поднимался под козырек. Я не стал надевать пальто и теперь дрожал, засунув ладони под мышки.
– Дзынь-дзынь – первый звонок с антракта, – Антон сделал вид, что трясет в руках колокольчик.
– Да, сейчас вернемся, – согласился я, как вдруг неожиданно увидел подходящую к нашей компании скромно одетую фигурку в охровом пальто.
Я не верил своим глазам! Надя! Настоящая Надя! Мой восторг не мог быть незамеченным Витой. Острый, как шип шиповника, взгляд метнулся от нее ко мне, но Вита промолчала. И кроме этого взгляда она не позволила себе ничего лишнего.
– Всем привет, – Надя поздоровалась сразу со всеми стоящими рядом людьми. – Веня, можно на минуту?
Я взглянул на Виту, но та отвернулась, как бы не обращая на нас внимания.
– Надь, – начал я, когда мы отошли в сторону, – я хотел спросить. Сегодня ночью… мне приснилось… что… – я не знал, как продолжить. Окончание фразы в любом случае звучало бы глупо.
– Понимаю, о чем ты хочешь поговорить. Не надо.
– Что? – удивился я.
– Намного важнее, – продолжила она, не обращая внимания на мою реакцию, – намного важнее то, что будет дальше. Я знаю, что ты хочешь сделать.
– Откуда?
– Неважно. Ты не должен этого делать. Нельзя вот так, в лоб, рассказывать всем то, что ты понял накануне.
– Да откуда ты знаешь, что я понял!
– Потому что это я тебе все рассказала.
Мы замолчали. Я – сомневаясь, она – выжидая.
– Зачем кукле знать о том, что она кукла? Ты же сам меня спрашивал об этом, – наконец заговорила она, устав от тишины. – Ты сдержался прошлой ночью, сдержись и сейчас.
– Я уже все решил, – сказал я твердо. – Мне нужно сделать это.
– Зачем? – Надя не понимала.
– Затем, что каждый имеет право знать правду.
– Так же, как имеет право не знать её. Ты лишаешь людей выбора.
– Мы не люди.
Надя видела, как на моем лице выступают жесткие скулы. Я провел по уставшим глазам рукой, пытаясь избавиться от её взгляда:
– Я тебя понимаю, я тоже от этого устал. Скоро все закончится.
– Что происходит с человеком, когда он понимает, что его все время обманывали? Когда видит, что жил в карточном домике? Когда понимает, что загнан в угол?
Она ждала, но я не знал, что ответить.
– Карточный домик рушится, – произнесла она за меня.
– Значит, пусть рушится, – сказал я упрямо.
– Ты слишком активный, слишком сильно ты пытаешься что-то делать. Произойдёт что-то ужасное… – она беспокойно глянула на ребят. Те, перешептываясь, смотрели на нас. Вита ушла. – Что ж… Раз ты все решил… Я в любом случае буду рядом.
– Спасибо, – я посмотрел не нее, не зная, как выразить свою благодарность. Только что я решил нас всех убить, а она согласилась остаться рядом и подавать патроны.
Снег шел крупными хлопьями. Я стоял без шапки и хлопья, попадая на волосы, не таяли, а оставались лежать белой шапкой.
И я подумал, что снежинки похожи на пепел, будто вся наша книга уже сгорела. Мой мир не понравился неизвестному читателю, и тот решил сжечь роман. И нам не холодно на самом деле, а горячо. И мы – уже не роман, мы – то, что осталось после. Я улыбнулся, но поскольку стоял к ребятам спиной, никто не видел этого.
Пепел огромных жженых страниц засыпал весь внутренний двор. Мир распадался на тысячи листочков. И умирал, умирал… Вот такая судьба у моего романа. Ну и ладно.
Мы зашли внутрь люди расселись по местам.
Я уже открыл было рот, чтобы начать говорить, но тут вспомнился тот вечер у Антона дома: когда вокруг было столько радостных лиц, когда мы с Надей стояли у костра, когда с Витой гуляли у речки, когда все было иначе, проще и счастливее. Раз сегодня здесь те же люди, я решил прочитать стихотворение, в надежде сказать им то, что сказать я ещё не успел, потому что после, Надя права, такой возможности уже не будет.

Дорога ведет от станции

Мимо дачных участков,

Потом под гору станет спускаться

И извиваться чаще.

По ней – машины к шоссе –

Друзья разъехались.

Двенадцатый час уже,

Но уехали только трезвые.

Половина других из наших

Встали вокруг костра,

Смотреть, как огонь изнашивать

Будет дрова до утра.

К огню мушек летит – не счесть,

На кухне остались консервы.

Вечер собран из разных частей,

И воздух становится серым.

Небо смазано тушью и в тучах,

Но пока по-прежнему жарко.

Дым яблоням скоро наскучит,

И они завернутся в арки.

Думал, я один на веранде,

Открываю окно пошире.

Друзья веселятся в саде,

А ты стояла за ширмой.

Легенды о летних цикадах

Под стрекот жуков и кузнечиков

Слушала, видя, как в саде

Звуки смешались в вечность.

Мне снова зааплодировали, но я уже сосредоточился на том, что произойдет дальше. Нужен был какой-то переход к так называемой второй части представления. Я видел эти довольные лица. Им было приятно меня слушать, но я знал, что скоро всё изменится. Тревожно, со стеклянной улыбкой я осмотрел зал и понял, что Нади в нём нет. Но времени выяснять, где она, не оставалось. Я прочитал последнее стихотворение:

Допишу до полей тетрадных

И далее, не ставя точки,

Перейду на стол, обои и разные

Разноцветные горшки цветочные.

По-моему, не важно писать, чем и где.

Хоть пальцем – вминать его в землю.

Выводить, вдавливая капитель,

И думать, что земля тебе внемлет.

Линии все в тетради (как по мне)

Переползли в комнату, в шкафы и полки.

Даже под обоями – они из камней,

Линии стали прочнее, уже не такие ломкие.

Я и сам будто текст... [неразборчивый почерк]…

Мир – бумага тетрадной страницы.

Во мне кто-то собрал все многоточия

И налил чернила в глазницы.

Разливался я, метался, но сник –

Все вокруг меня разлиновано.

Наша жизнь, я скажу тебе, – черновик

Для чего-то далекого нового.

Я замолчал. Молчал и зал. Аплодисментов не было. Что-то между нами надорвалось. Трафаретные зрители, послушно исполняющие свои роли, начинают понимать – четвертой стены нет.
– Я хочу немного поговорить про последнее стихотворение, – в груди стучало ватное сердце. – Недавно ко мне пришла одна… э-э-э… забавная, да, именно забавная мысль… Нет, не так начал. – Пауза. – Знаете, я люблю читать. В книгах, в отличие от фильмов, все по-настоящему. Но больше, чем читать, я люблю писать, по крайней мере, теперь. И я хочу спросить каждого из вас. Вы уверены в том, что вчерашний день действительно существовал? Вы уверены, что вчера вы жили по-настоящему и это не было все иллюзией? А вы уверены, что мысль о том, что вы живы, никто не клал в ваши головы намеренно или даже случайно?
Они молчали, явно ожидая, что будет дальше.
– Что, если кто-то выдумал все за вас? Придумал вам ваши судьбы и воспоминания? Вся история человечества – это точка, сжатая до одного сознания. И это сознание – моё. Нет никакой мировой истории, никаких событий, предшествующих вашим воспоминаниям, тоже нет. Есть только отрезок времени, в котором мы живем. И этот отрезок – я. У книги есть начало и конец, а все мы – просто книга. И никогда ничего не было и не будет до и после нас. Есть только мы сами. Это не аллегория и не метафора, не надо искать в моих словах потаённый смысл. Поймите их правильно и прямо – мы с вами персонажи одного художественного произведения.
В зале началось какое-то шевеление, но все продолжали молчать. Правда, молчали теперь, скорее, угрожающе. Или они не понимали, о чём я говорю, или не верили. И то, и другое было страшно. «Никогда ничего не доказывай» – прошелестел в голове бархатный голос Хули-сфинкса. Но я продолжил свою проповедь, уже как будто назло самому себе:
– Мы все – книга про нашу жизнь! Вот ты, Вита, – я поймал её взгляд в толпе, но она отвела его в сторону. – Ты же понимаешь, что я тебя сочинил?
– А значит, когда ночь, эта книга закрыта, а когда день, её открывают. Вроде как с холодильником, если смотреть изнутри: там темно, когда дверь закрыта, – кто-то в зале решил обратить все в шутку, но в голосе слышалась враждебность.
Раздалось несколько нервных смешков.
– И как же ты до такого дошел? – удрученно и задиристо перебил другой голос.
– Никто не доходил ни до чего! Я знал это с самого начала, ведь я вас и придумал, дал вам имена и характеры!
– Не слишком ли ты много на себя берёшь?
– Автор – часть книги! Он не лучше и не хуже. Это просто история, рассказанная мной. Я не виноват, что всё происходит от моего лица!
Злой шум нарастал. Злился и я. Мои друзья молчали и не поддерживали меня. С каждой секундой в зале становилось жарче и темнее. Послышались угрозы. Зрители превращались в неживую, бесформенную массу.
– Мы – чертова книга!!! Вы что, не понимаете? – мне стало обидно и досадно. – Все мы – просто персонажи, которых я сочинил! Вы все – просто буквы! Мы, блядь, книга! Нас нет! Не настоящие мы! Я выдумал всё! Всё выдумал! – выдохся, замолчал, но, сделав последний судорожный вдох, закончил: – Я другое сказать хотел, предупредить: что будет, когда она закончится?! – я пытался перекричать их, но мой голос тонул в толпе.
Сам я догадывался, что будет: раз я все выдумал, то и терять нечего. Жизни нет. Но было всё равно страшно… Неужели все в этом зале просто исчезнут, когда история подойдет к концу?
– Если ты прав, то зачем об этом кричать? – Ярик поднялся ко мне на сцену.
– Ты сошел с ума! Ты идиот! – разносились голоса.
– Ты-то мне веришь? – глянул я на Виту.
Я видел, как она хочет сказать «да», но не может соврать. Её глаза наполнились слезами жалости ко мне. Нет, все они, конечно, знают правду, просто потому что являются её частью. Но от этого им не легче.
В комнате нарастала давка.
– И как ты, дорогой мой, до такого дошел? – Ярик иронично посмотрел на меня. Я не хотел объяснять, но он продолжил, не ожидая ответа. Видимо, полагал, что мне нечего сказать. – Нет, мне всё нравится, правда. Непонятно только, почему ты себя ставишь в центр всего. Эгоцентрично, однако! Пускай мы все сейчас в книге, пускай. Но тогда автором будет Бог, который создал мир. А то ты такой, конечно, великий русский писатель, получается!
– А если его нет, Бога-то, – огрызнулся я, имея в виду под Богом, конечно, читателя, но Ярик, естественно, не понял.
– Ведь сюжет всего вот этого откуда-то берется!
– А ниоткуда! Сам по себе происходит! Как «великий русский писатель» скажу тебе, что «фатальность» – от слова «фаллос», ясно? – злился я.
– Тогда уж «фаттос» или «фаллальность» было бы, – поправил Ярик. – Гете, «Фаллос»! – неожиданно сказал он и рассмеялся. Для него это всё шутка.
Но вдруг Ярик стал отдаляться, отползать, будто пространство вокруг расширялось, растягивалось само по себе. Я посмотрел в зал. Все лица тоже изменились. Они распадались на те элементарные составляющие, какими были до того, как появились в этом романе. «То, чем ты был до рождения своих родителей», – всплыло в голове какое-то буддийское высказывание. Бесформенные антропоморфные образы, состоящие из сгустков букв, бесцельно перемещались, перетекая в пространство, каменея и снова сливаясь в человекоподобные тела.
Метаморфозная метафора была единым процессом, но при желании можно было отличить какие-то детали. Разинутый рот – заглавная буква «О». Солнцезащитные очки с зелеными стеклами – перевернутая «В». Все происходило буквально – то есть состояло из букв. Буквальный мир на белых прямоугольниках. В них – вся наша настоящесть.
Комната расширялась толчками, как гигантское сердце, пока наконец стены не выдержали и не упали на четыре стороны, как створки картонной коробки. Я испугался, что нас завалит потолок, но этого не произошло – он исчез, а сверху было звёздное небо. Куда делась крыша, я не понимал. Однако никто не удивлялся тем странностям, которые происходили вокруг. Но это как раз было понятно – все мы как литературные персонажи должны быть привычны ко всяким чудесам.
Ведь когда вы смотрите фантастический фильм, вас не удивляет, откуда на экране творится магия, вы не начинаете кричать: «Этого не может быть!» Режиссер предлагает зрителю определённый вектор мышления, такую игру, где зритель готов идти на уступки ради удовольствия от просмотра.
Так же и мы – живём в парадигме художественного произведения. А здесь может происходить всё что угодно. Злость и негодование зрителей были связаны с тем, что я показал им правду, но сама правда их не удивила. Мы сломали картонную коробку, и теперь должны были увидеть, что же находится за пределами нашего мира.
Но в углы, где раньше проходили стыки стен, просачивалась чернота глубокой ночи. Там не было ничего, словно пространство перестало существовать за пределами тех декораций, которые наше сознание так усердно строило с самого рождения. (Или правильнее сказать «с начала книги»?) Ведь выходит, мы никогда не рождались. Я просто находился в этом потоке событий и всегда оставался собой – Веней, студентом, которому немного за двадцать и который всё это устроил…
Каждый из присутствующих в зале был моим индивидуальным образом восприятия. Люди – это череда моих воспоминаний о них, и даже не о них самих, потому что их на самом деле никогда не было, а об их поступках, которые сейчас казались случайными действиями в сюжете романа. Мишурой, создающей всё происходящее. Их физическая оболочка исчезала, исчезало тело. Оставался только образ. Не будь наш мир книгой, можно было бы сказать, что я видел их души – бесформенные призраки, тянущие ко мне костлявые пальцы с загнутыми, как у коршунов, ногтями. Все они ненавидели меня. Потому что я их сделал такими и теперь им хотелось отомстить.
Они были реальными до того, как я разрушил их иллюзию о самих себе.
Попятившись, я через секунду упёрся в журнальный столик, стоящий на сцене, который отъехал с пронзительным скрипом от удара моей ноги. Полупрозрачные, длинные, будто шланги или щупальца, руки были всё ближе и ближе. Они извивались, как извивался бы пустой рукав пальто, через который дует ветер. Только этим ветром было их желание остаться в привычном мире иллюзий.
Этот мир становился тёмным кошмаром, страшной сказкой, в которой побеждают чудовища, потому что их больше, а не потому, что так должно быть.
Отходить уже было некуда. Я стоял на клочке пола – маленьком островке суши, затопленным со всех сторон пустотой тех, кого никогда не было. Все это выдумал я, но сейчас мое воображение работало сильнее, чем когда-либо. Оно перегревалось, как ядерный реактор, и, искренне желая предотвратить катастрофу, на самом деле приближалось к самоуничтожению, порождая все более страшных монстров.
За спиной была чернота, впереди – холодные руки мертвецов. Я окружил сам себя.
Но вдруг по воздуху прокатилась волна жара, и на обломок пилястры приземлилась Хули-сфинкс, кроша кошачьими когтями штукатурку. Та отваливалась маленькими пластинками и осыпалась в небытие.
– Доигрался? – насмешливо спросила Хули-сфинкс, видя, как я отмахиваюсь от зловонного тумана призрачных рук.
– Я был неправ! – прокричал я, отгоняя очередную руку от моей шеи, по которой стекала струйка пота. – Это была плохая идея!
– Ладно уж! – снисходительно произнесла она и подхватила меня на лету. – На разбор полётов времени нет!
– Что же теперь делать?
– То же, что и всегда! Пиши, что было дальше.
– В смысле? – не понял я.
– Как говорится: «Делай, что должно, и будь, что будет»! – задорно прокричала Хули-сфинкс. – Нужно просто двигаться вперёд.
Я выудил из кармана какой-то клочок бумаги со списком продуктов – «Хлеб, молоко, яйца...» – и на обратной стороне стал писать:

Призрачные руки мчались за нами какое-то время, но они не могли вытянуться так далеко. И чем сильнее мы отлетали от «Чердака» (точнее, от того места, которое когда-то было им), тем тоньше они становились, превращаясь в пожухлые косы, какие оставляет самолет, пока ветер не разметает их по небу.

Призрачные руки мчались за нами какое-то время, но они не могли вытянуться так далеко. И чем сильнее мы отлетали от «Чердака» (точнее, от того места, которое когда-то было им), тем тоньше они становились, превращаясь в пожухлые косы, какие оставляет самолет, пока ветер не разметает их по небу.
В полной тишине мы летели несколько минут. Было так темно, что я даже не видел Хули-сфинкса под собой, от этого становилось жутко, будто летел я сам.
И тут же я понял, что действительно лечу, только лечу вниз, падаю. От того ли, что мысли в книге настолько же материальны, как и предметы, – написанное слово и подуманное почти одинаковы, или же ещё почему-то…
Додумать не получилось.
– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А… – крик потонул в бездне. И темнота поглотила меня.

В начале было Слово.
Падая в бесконечной темноте собственного сознания, которое воплотилось в книгу, попытавшуюся только что убить создателя, по-другому осознаешь слова из Библии.
«И Слово было у Бога, и Слово было Бог» – выходит, владеющий Словом приближает себя к Нему. Или Бог становится частью тебя самого.
Я понял, что уже перестал падать какое-то время назад. Более того, я шёл по пологому склону, точнее, по тропе, потому что слева и справа от меня ничего не было. И стоило оступиться, как я продолжил бы падать в пустоту.
Это была странная тропа. Я не мог с уверенностью сказать, вела ли она вверх или вниз. Она просто тянулась дальше вперёд, как строчка незавершенного стиха, предложения без начала и без конца. Слова сплетаются хвостами, заворачиваются звуками, образуя спиралевидные контуры в темноте. Там, куда ступала нога, появлялась ступенька; когда я ногу убирал, ступенька исчезала – будто невидимая лестница из бесконечных букв «Г».
Г
ГГ
ГГГ
ГГГГ
ГГГГГ
ГГГГГГ
ГГГГГГГ
ГГГГГГГГ
ГГГГГГГГГ
ГГГГГГГГГГ
ГГГГГГГГГГГ
ГГГГГГГГГГГГ
ГГГГГГГГГГГГГ
ГГГГГГГГГГГГГГ
ГГГГГГГГГГГГГГГ
ГГГГГГГГГГГГГГГГ
ГГГГГГГГГГГГГГГГГ
ГГГГГГГГГГГГГГГГГГ
ГГГГГГГГГГГГГГГГГГГ
Впереди по тропе шли двое людей. Я поспешил нагнать их. И хотя они двигались в том же направлении, что и я, то есть лиц было не видно, дреды я узнал сразу.
– Антон! Антон Куприн!
– Ох, Веня! Вот ты где! – мы радостно обнялись, как обнялись бы, если бы выжили после взрыва.
– И ты! Но почему ты не стал, как другие… зрители… Не превратился в… – мне было трудно подобрать слова.
В разговор вмешался второй человек. Он обернулся, и я узнал Надю.
– Потому что образы твоих друзей в сознании намного ярче. С ними у тебя связаны воспоминания, которые тебе дороги. Поэтому они продолжают жить внутри тебя. А раз вне тебя, как ты уже понимаешь, вообще ничего нет, то для твоих друзей ничего не изменилось. Они ничего не заметили и не почувствовали, – объяснила она.
– Так значит Вита и Ярик здесь?! – воскликнул я.
– Да, – терпеливо кивнула Хули-сфинкс.
– И мы их встретим?
– Зависит от того, как повернется сюжет, – Хули-сфинкс задумалась, пытаясь просчитать события, но ничего не произнесла.
Дальше мы двигались в угрюмой тишине, которая действовала на нервы. Мы будто совершали тайный ритуал, Хули-сфинкс упрямо вела нашу процессию. Слева и справа от лестницы загорались какие-то искры, но вскоре затухали, точно зажигалки без бензина, высекающие искры впустую.
Место походило на огромный ангар, боговы конюшни, у которых убрали пол, стены раздвинули на десятки тысяч километров друг от друга, а крышу подняли настолько высоко, что она терялась в небесах. Идти почему-то становилось всё труднее.
– У-у-у-у-у!!! – прокричал я.
Эха не было, значит, нет и стен. Звуку не от чего отражаться. Надя и Антон оглянулись, мне стало стыдно за мой поступок.
– А ты чего кричишь? – спросил Антон.
Я покраснел:
– Да нет… ничего…
– Ты что, балуешься? – спросила Хули-сфинкс.
– Нет, не балуюсь.
– А по-моему, балуешься, – назидательно произнесла она.
Тоже мне друзья. Уже и покричать нельзя.
– А чего я последний иду? – я сменил тему.
Говорить о том, куда вообще мы идём, я побоялся. Не хотелось выглядеть глупым в глазах этих двоих. Тем более что они, видимо, знали маршрут.
– Хорошо, давай я пойду последней? – спросила Хули-сфинкс. – А ты дорогу знаешь?
– Да я… собственно, просто так спросил… – стало только хуже. – А куда мы идём? – не удержался я. – Ты скажи, может, я и знаю.
Хули-сфинкс посмотрела на меня исподлобья – действительно ли я не понимаю или хочу выставить её дурой.
– Мы идём дальше, – помолчав, объяснила она.
– Дальше – это куда?
– Ну как куда? Дальше по сюжету. Так, как это предписано автором.
– Но я же и есть автор! Почему я не помню, чтобы я что-то предписывал? – возмутился я.
– Потому что это ещё не произошло, а только происходит. Ты же не можешь помнить то, что случается в настоящий момент, – секунду она медлила: говорить или нет. Но все же сказала: – А еще, может, ты уже перестанешь кричать на каждом шагу, что ты автор? А то автор, который не помнит своего произведения, выглядит… неубедительно, – она сухо произнесла последнее слово.
Я явно досаждал ей. Ссориться не хотелось. Но выручил Антон:
– Я могу пойти в конце, мне не трудно…
Мы поменялись местами. На Надю я не имел права обижаться. Она только что спасла меня и Антона, а теперь выводила из темноты.
Эта темнота – на самом деле, сама суть происходящих с нами событий. Мы думаем, что наши поступки могут влиять на жизнь, что действия отражаются в реальности, влекут за собой какие-то последствия. Но, по правде, любое действие, очищенное от суеты, оказывается пустышкой. Под скорлупой нет орешка.
История, рассказанная много раз, в конце концов зацикливается на самом акте рассказывания, исчезает и смысл происходящего. И сейчас ненужная скорлупа слов отмерла, обнажив суть самого процесса рассказывания без внешней атрибутики вроде сюжета, описания пейзажей, портретов, рассуждений и мыслей героев. Мы оказались внутри сюжетной линии, в самой гуще, в центре реки, под водой, поэтому я ничего и не видел вокруг. Около дна никогда не знаешь, что происходит на поверхности.
Можно сфотографировать человека, но нельзя снять его изнутри – место и действие уже не так важны, когда ты сам становишься ими. Темнота вокруг – это следствие того, что слова просто не поспевали за нами. Мы опережали события.
Все, происходящее с нами до этого, стало прошлым, а сфинкс вела в настоящее. И единственное, что связывало нас с миром вещей, – эта лестница. Она была метонимией всей реальности, заменяла собой хронотоп, потому как человеческий мозг нуждается в этой спасительной соломинке, строчке, чтобы зацепиться за неё взглядом. Ориентир, необходимый для того, чтобы не пропасть из повествования насовсем. Эта метонимия или, я бы сказал, метаминимум (поскольку с каждым шагом мы все дальше уходили от привычной фабулы, погружаясь в пространство иррационального настоящего) был необходимой осью координат в моем подсознании, вглубь которого мы проникали. «Мета» – потому что это переменное состояние, обозначающее промежуточность, следование к чему-то. А «минимум» – поскольку с каждым новым словом того, что возможно описать, становилось все меньше. Или, правильнее сказать, отпадала необходимость описывать что-либо. Я и мир вокруг – как приятели, знающие друг о друге все, которые порой уже не нуждаются в словах, чтобы понять товарища.
В конечном счёте каждое слово лжёт, потому что никогда не означает то, о чем говорит. Но мы живём в мире имён, и, если у предмета нет имени, он перестает существовать для нашего восприятия.
Я остановился перевести дыхание и понял, что мы не просто идем по лестнице, мы практически карабкаемся по отвесной скале. И вверху, как мне показалась, эта скала продолжала изгибаться так, что потом, угрожающе нависнув над головой, постепенно переходила в хмурое небо.
Куда же ведет нас Хули-сфинкс?..
Не успел я об этом подумать, сзади раздался истошный крик – Антон не выдержал и разжал руки.
Лестница-гора угрожающе колыхнулась, будто состояла из живой густой черной смолы. Мягкая и упругая, как плазма, она издала низкий горловой звук (если у плазмы вообще было горло), похожий на пение кита.
Антон исчез внизу. Вернее, исчез не он, а то, кем я его представлял. Из моего сознания пропал его образ, он стал тенью себя.
Звук нарастал, пока не перешел в грохот.
– Держись крепче! – последнее, что крикнула Хули-сфинкс, воспарив под нависающей над нами огромной черной волной, тянущейся до самого горизонта.
Пространство будто заворачивалось само в себя. И тут извержением вулканического пепла посыпались тонны букв, размером не больше гречневой крупы. Адская мельница с жерновами из наших жизней перемалывала пространство. Все тропы и фигуры обваливались под ногами, я уже не мог ни за что держаться. Лестница постепенно становилась строчкой, буквой, звуком… Она вытягивалась и загибалась назад, как будто кто-то складывал стремянку. Нога раз за разом промахивалась мимо ступеньки. Исчезла и она, и гора, и волна.
Изменилась перспектива, исказилось пространство. Если бы мы шли по полю, то теперь оно, превратившись в склон, все сильнее загибалось бы над головой в трубу. И мы становились бесформенными образами.
Плоскость вытягивалась вверх, и вскоре оттуда на нас посыпалось небо! Как будто кто-то взялся линию горизонта и гнул её до тех пор, пока она не сломалась: сверху обрушивалась лавина, она падала, накрывая собой все вокруг. Все события прошлого, настоящего и будущего смешались в один ком, я мог прочувствовать то, что ещё не наступило, и увидеть то, чего никогда не случится. Я чувствовал боль и смерть.
Весь мир, ставший вертикальным, словно я повис вверх ногами, запрокинулся мне за голову... Ноги мои повисли в воздухе, я вцепился в почти исчезнувший обломок ступеньки так сильно, что костяшки побелели, и висел несколько мгновений.
– Что происходит?! – прокричал я, ничего не понимая.
Хули-сфинкс зависла в воздухе, в лапах у нее был спасённый Антон, которого она откуда-то уже успела выловить.
– Мы совершаем прыжок! – ответила Хули-цзин.
– Прыжок?!
– Прыжок в пространстве и времени! Можно сказать, проходим через портал.
– Куда? – нам приходилось перекрикиваться.
– На другую страницу, а может, на несколько страниц вперед. Этот микромир устарел, теперь он умирает, а нам пора дальше, на следующий разворот.
То, что я принял за рушащееся небо, оказалось нависшей страницей. Книга развивалась, мы пришли к краю, и теперь нам надо было переступить черту.
– Открывается новый разворот, Веня! Приготовься прыгать!
Мы были в самом водовороте происходящего. Над головой показалось белое пятно воронки. Это и был край страницы, край нашего мира, в котором мы проживали свои жизни. Теперь же мы попадали в будущее, опережая самих себя, словно появлялись там, где должны были оказаться только спустя некоторое время, как если бы невнимательный читатель пропустил часть текста, перескочив пару глав.
Грохот стал невыносим, в глазах потемнело. Но через секунду все закончилось.
Крышка над головой захлопнулась, мир померк. Секунду я думал, что страница порвалась и пространственно-временной курс нарушен. Но наступила темнота – книга закрылась, и линия света замкнулась сама на себе. Чудовищный эксперимент над нашими телами прекратился.
Я снова был в настоящем. Только что такое это «настоящее»?..
Чем шире я открывал глаза, тем быстрее все вокруг исчезало: ступеньки лестницы постепенно растворились, свет выцветал, тускнел. Мне начало казаться, что вокруг заснеженное поле – все становилось белым. Но это не снег, потому что белым было вообще все. Может, Куприн, Хули-сфинкс и я просто умерли? Может, так и выглядит свет в конце туннеля?
Я не знал, как описать это место. Как описать комнату, из которой вынесли всю мебель, вытащили окна, сорвали обои, сняли линолеум, сломали стены, убрали пол и потолок? Вокруг один белый свет, но тут не светло, как, впрочем, и не темно. Глядя на белизну, можно было подумать, что это метель, но здесь было не холодно, как и не было жарко.
Здесь никак.
Но только не в плохом смысле, а на самом деле – никак. Просто пустота. Как описать то, чего нет? Если попытаться описать от обратного – начать перечислять то, чего я не вижу, то в конце обнаружится, что я назвал содержание всех существующих словарей.
Хотя, скорее всего, тут был воздух, думал я, но в ту же секунду решил, что книжным героям не обязательно дышать.
Глаз искал точку опоры и не находил, от этого голова кружилась и мелькали цветные звездочки – мозг пытался искусственно создать себе визуальный ориентир. Я неуютно переминался с ноги на ногу. Ботинки я потерял, поэтому стоял в одних носках.
Если представить пустыню, но не горячие барханы Африки, а безжизненное плато, а потом стереть линию горизонта, покрасить небо в цвет белого песка, убрать верх и низ, получится место, по которому я шел. Даже в пустыне человеку есть, куда идти, я же двигался как в тумане, наугад, не видя ничего перед собой. Но только туман загораживает обзор, а я видел все, только видеть было нечего. Словно каждая молекула, как лампочка, раньше источала свет, материю, мысль. А тут все разом перегорели. Все и ничего – это одно и то же.
Даже точка – самый элементарный предмет, который может представить воображение, относительно которого можно было бы сказать: тут лево, а вот тут право, – даже её не было.
Но все-таки точку я увидел. Я не сразу осознал, что уже какое-то время иду в строго заданном направлении. И, кажется, точка двигалась на меня.
Между нами было ещё примерно полкилометра (если это пространство вообще можно измерять в километрах), когда я понял, что навстречу идёт Антон Куприн.
– Что это за место? – спросил он, когда подошел.
– Не знаю. Сам же видишь, – я усмехнулся, – даже если бы хотел объяснить, не смог.
Мы с Антоном шли как по воздуху, внутри облака – под ногами белела пустота. Но можно ли считать, что мы идем по пустоте, или её тут тоже нет? И как называется отсутствие пустоты?
Какие-либо ощущение тоже исчезли. В пустыне хочется пить, а нам не хотелось. Человеку в таком месте должно быть одиноко, но нам не было. Чувства притупились. От такой абсурдности должно было становиться смешно? Но нам не было и смешно.
Ни ветра, ни запаха, ни вкуса, ни цвета, ни-че-го.
Мы шли молча. А вдруг звуки тоже перестали существовать и мы уже никогда не заговорим? Нарушать тишину не хотелось, я боялся, что не смогу произнести слова. Чем дальше мы идем, тем меньше нас становится. Если зайдем совсем далеко, исчезнем. Хотя что бы ни произошло дальше – мы просто герои, которые проходят путь от начала до конца не в праве вернуться.
Спустя какое-то время, если здесь оно есть, послышался шум, и мы одновременно повернули головы.
– Смотри, – Антон показывал куда-то вбок.
Я проследовал взглядом за его рукой и заметил короткую полоску, похожую на тире. Что это – было неясно, и сколько до этого идти – тоже. Но ничего, кроме этого, нам не оставалось, и мы направились на еле видный ориентир.
Тире стало красным, потом у него появились окна. На крыше я увидел бесполезные сейчас провода, которые грустно обвисли с крыши, снизу были железные колеса. Трамвай! Ярик учился водить трамваи! Надеюсь, он не превратился в то, чему решил посвятить жизнь.
Как-то подсознательно я догадывался, что это не простой трамвай, что на самом деле у него в таком месте не может быть дна, стен, колес. Не было и стекол, через которые я уже видел Ярика и Виту. Странно, должно быть, смотреть через то, чего нет. Но ведь бывают настолько чистые стекла, что можно поверить в их отсутствие. Так почему нельзя представить такими не только стекла, но и весь корпус, раздвижные двери и кабину водителя? Только дело тут совсем не в чистоте.
Тем не менее я точно знал, что это трамвай. Видимо, сюжетная арка про то, что Ярик учился водить трамваи, теперь приходила к какому-то логическому финалу.
На крышу приземлилась Хули-сфинкс, но, когда мы с Антоном поднимались по ступенькам, Надя была уже внутри. Наконец, собрались все.
– Какой это номер? – спросил я, поднимаясь по ступеням.
– А тебе не все равно? Поехали, блин, – Ярик радостно подал мне руку.
– У меня билета нет, – я сделал вид, что сожалею.
– У меня тоже, хотя я водитель, – он расхохотался.
Я обнял Виту и спросил, все ли хорошо. Она ответила, что нормально. Тогда я повернулся к Наде, ожидая объяснений:
– Так что это за место?
– Хм, – она задумалась, будто не знала ответа. – А ты как думаешь?
Я помолчал.
– Не знаю.
Теперь я понимал, что «не знаю» – на самом деле, очень правильный и многозначный ответ, которого порой так не хватает тем, кто всю жизнь ищет ответы. «Не знаю» – в этих словах столько легкости и непринужденности, что, кажется, хватит на весь мир, чтобы подарить ему крылья и поднять в небо. О, как просто было бы, если бы на этом ответе все заканчивалось. Не знаю.
Хули-сфинкс тоже ничего не сказала.
Вита и Антон заняли пассажирские места, а я с Яриком и Надей зашли в водительскую кабину и закрыли за собой дверь. Ярик по-хозяйски надел оранжевый жилет и сел за управление. Я с интересом разглядывал рычажки и кнопки, вокруг которых неровно высохла серая краска. За окном разглядывать было нечего. Трамвай тронулся.
«Во избежание травм просьба держаться за поручни» – механический голос вторил Ярику, который говорил заученную фразу в микрофон.
Я еле успел схватиться за его кресло – скорость, какую сумел развить трамвай, казалась невероятной. Хотя она никак не проявлялась: за окном не было предметов, мимо которых мы могли бы проезжать. Но стрелка спидометра дергалась на самой крайней отметке. Сила, с которой меня толкнуло назад при разгоне была такой же, как сила при взлете сверхзвукового самолета. Неужели старый советский трамвай может так мчаться? Но это была логичная мысль, а потому глупая. Такие мысли могли приходить в мире, где люди не понимают, что их жизнь – это фарс и фантазия. А здесь были те, кто уже все осознал, нас не смущало, что едем мы не по рельсам и поворачиваем, где хотим. И глупые мысли приходили в голову по привычке. Логика – это привычка большинства.
Я высунул руку в открытую форточку – все равно что опустил ладонь в молоко.
– Разве трамвай может ездить не по рельсам? – я не знал, как начать разговор.
– Не только может, но и нужет, – рассмеялся Ярик. – Нет, я серьезно! Ведь ты, по сути, такой же трамвай, ты проживаешь свою жизнь так, как тебя научили. Поворачиваешь там, где уже проложили рельсы, не понимаешь, что двигаться в одной плоскости вообще не обязательно, хочешь – поезжай вверх, хочешь – по Берлиозу, а хочешь – в никуда, примерно как сейчас… Ты как сосуд, который наполнили, не спросив твоего мнения. А ты мог налить в себя что угодно! Я лично предпочитаю алкоголь, ну ты и сам это прекрасно знаешь…
Я глянул на Хули-сфинкса. Она кивнула, соглашаясь.
– Почему в этом месте именно трамвай? – задал я следующий вопрос.
Мне хотелось, чтобы ответила Хули-сфинкс, ей я доверял как-то больше, но заговорил снова Ярик. Хотя кому, как не ему, распыляться про трамваи.
– Трамвай – это вообще лучшее средство для путешествий. Разве ты не знал? Ты не задумывался, что водитель трамвая – это самая философская профессия? Любой пассажир едет по своим делам, спешит куда-нибудь, торопится, потому что ему что-то нужно, ему чего-то хочется. И только работа водителя – ехать вперед. Он уже на своем месте. Сворачивать не надо, да и некуда. Он не торопится, потому что дальше другой трамвай, и его не обогнать, сколько ни пытайся. Да и торопиться в депо нет смысла – дальше начнется новый круг в другую сторону, а зачем спешить, если ты уже на точно таком же круге? У водителя нет цели, только путь, в то время как другие пассажиры ищут его вне трамвая. Трамвай и рельсы неразделимы. Машина может ехать не по дороге, трамвай никогда не свернет с рельс. Получается, мы всегда движемся туда, куда должно.
– Ты же сказал, что рельсы не нужны, – не понял я.
– Рельсы не нужны тогда, когда они решают за тебя, куда свернуть. Но когда рельсы и есть твой путь, куда бы ты ни свернул, они перестают быть ограничителями. Они часть тебя, внутри тебя.
– Он не поймет, о чем ты говоришь, пока сам не сядет за руль, – вставила сфинкс.
– Верно, – согласился Ярик, уступая место.
Они усадили меня за управление. И пока Ярик объяснял, что какой рычаг значит, Хули-сфинкс начала загадывать загадки, которые она, по-видимому, считала очень остроумными:
– Слушай: загадка про буквы, как раз в тему, писатель. «А» и «Б» сидели на трубе. «А» упала, «Б» пропала, что осталось на трубе?
– Я так и знал, что ты сфинкс и без какой-то подковыристой загадки в конце книги не обойтись, – сказал я, не отрывая глаз от дороги, которой не было.
Но эту загадку все помнили с детства.
– Ну как же, «И» осталась… – выпалил я, не подумав.
Хули-сфинкс стукнула меня шерстистой лапой по голове:
– Запомни: не иди по тем рельсам, которые проложили до тебя. Слово сказанное уже есть ложь, а когда эта ложь повторяется многократно, в нее начинают верить, начинают думать, что это правда. Хватит думать как все, Веня!
– Ну ничего не останется! Дзен-буддизм какой-нибудь, нирвана, охрененное сатори! Прямо как все тут – пустота, тишина. Ясно-ясно! Метафору я уже оценил! То, о чем ты говоришь, – часть того, где мы сейчас! Да-да! – выпалил я, разозлившись на то, что меня незаслуженно бьют.
– Ты вот книгу пишешь, а ничему так и не научился.
– Я… я не знаю, Надя, куда мы едем? Где мы вообще? Это какой-то абсурд! Заумь! «Спектакль отменяется, нас всех тошнит»! Я ничего не понимаю! Просто осознай это: я еду со своими друзьями, одна из которых ещё и Хули-сфинкс, в советском трамвае, по непонятной пустоте, где нет даже рельсов, внутри чертовой книги, которую вроде как я сам и пишу! Нормальная загадка?!
– Отгадай загадку, и я отвечу на твой вопрос.
На трубе останутся, останутся на трубе… Кирпичи? Нет, опять не то…
Я молчал. Ну конечно! Молчание. «Слово сказанное уже есть ложь»!
Я пристально посмотрел в желтые немигающие глаза сфинкса и, убедившись, что она поняла меня, сказал:
– Это мой ответ.
Она довольно замурчала.
– С третьей попытки правда, ну ничего, если бы болтал меньше, за умного бы сошел, – Хули-сфинкс пригладила кошачьи усы. – Нам нужно разворачиваться, дальше ничего нет.
– Как будто до этого что-то было… Так и что это за место? – наконец спросил я.
Ярик тоже с интересом посмотрел на Надю.
– Если ты чего-то не видишь, не значит, что этого нет, – начала она с очередной философской мысли. Но я уже привык, что ей нравится выглядеть умной. – Сейчас мы на пустом развороте, что-то вроде трамвайного депо – мы готовимся зайти на новый круг. Понимаешь, ты почти дописал свою книгу, и вот мы оказались там, куда ещё не попали строчки твоей рукописи. Можно было бы сказать, что мы в будущем, но будущего нет, потому что, оказываясь в нем, ты уже в настоящем. Вот возьмем любую книжку... – Хули-сфинкс огляделась по сторонам.
Единственной книгой в кабине водителя оказался журнал для взрослых. Другой книги у Ярика не было.
– Ну хоть так… – Сфинкс усмехнулась. – А теперь пролистай быстро, не открывая какой-то конкретный разворот, не задерживаясь на страницах.
Так я и сделал, под подушечкой большого пальца зашелестели страницы.
– Видишь, мы одновременно везде, это место, говоря образно, можно назвать астралом, или лимбо. Но, по сути, ты по-настоящему не открыл ни одной страницы, не прочитал журнал и не понял, о чем он. Хотя о содержании этого глянца, – она задержала взгляд на обнаженной женщине в полный рост, – думаю, ты догадываешься... Поэтому, когда ты везде, ты одновременно и нигде. И последнее слово подходит для определения лучше всего.
Я рефлексивно подобрал рифму в голове к слову «нигде» и улыбнулся, надеясь, что сфинкс не заметила моей реакции. «Где? Где? В…» Мое определение нашего местоположения, мне кажется, подходит больше.
–Ты не думай только, что это конец, это и не конец, и не начало, это пустой разворот. Как когда открываешь ещё не написанную книгу.
– Зачем же мы разворачиваемся? Ведь разворачиваются относительно чего-то, а тут нет ничего.
– Это метафора. Разворот должен происходить не в «нигде», а внутри тебя, и, если ты становишься другим, значит, разворот получился. Но получится он тогда, когда ты будешь к нему готов. Ты – автор, повествователь, но пока ты не знаешь, куда ведешь своих героев. А они верят тебе. И Ярик – твой друг, и Вита – возлюбленная, как и положено классическим архетипам персонажей.
– Вита – возлюбленная, Ярик – друг, а ты тогда кто?
– В отличие от них и тебя самого, у меня нет конкретных целей, я не пишу книг, я здесь просто так. Я лишь могу объяснить происходящее, провести экскурсию по «нигде». Я – Хули-цзин. Я вне игры. Наблюдатель, который смотрит на все сверху и оценивает. Тот, кто сказала тебе «Напиши обо мне», чтобы убрать все ложные ориентиры, чтобы ты перестал цепляться за жизнь, считая её реальностью, чтобы ты начал этот новый круг. Я тот, кто должен был помочь тебе понять это, я не добро, не зло, не человек, не лиса, не кот…
– Ни рыба, ни мясо? – подсказал я.
– Нет! – засмеялась Надя. – Веня, пойми, неважно, в книге ты или нет, на пустом развороте или в гуще текста, идешь ты куда-то или стоишь. Что бы ты ни написал – это уже произошло, но ты-то в настоящем! Пойдешь ли прямо, или решишь повернуть, или, может, развернуться, ты – это всегда ты. Вот, что важно. И перестань всем что-то доказывать, решать за них и пытаться поменять реальность.
Впереди показался какой-то объект. Я сначала подумал, что мы выезжаем с пустого разворота и вокруг появляются реальные вещи, но судя по тому, как напряглась Хули-сфинкс, это было что-то нехорошее.
– Слову не важно, когда оно было сказано, давно или несколько секунд назад… – пробормотала она, но я не понял, что это значит.
Объект увеличивался и двигался на нас. От него веяло злобой и ненавистью. Казалось, он источает смрад и чудовищное рычание, но что это такое – я пока не мог разобрать.
– Что это? – спросил я нервно.
– Старая ошибка, которую теперь пора исправлять. С Витой ты ссорился?
– Ну бывало, – уши покраснели.
– Вот и получай теперь. Как ты её называл?
– По-разному… – стало стыдно признаваться.
– Скорее! – поторопила Надя.
– Ну шурында там… Ведьма…
– Вот получи теперь ведьму-шурынду! Что бы это ни значило… – зло и при этом озадаченно сказала Хули-сфинкс. – Слова всегда несут в себе образ. А здесь, на пустом развороте, этот образ материализуется. Мы не сможем пройти мимо него просто так. Это твое прошлое, Веня, и оно тебя держит. Как будто натыкаешься на давние заметки в дневнике – а они ничуть не постарели. Что написано пером… ну и так далее.
– И как их исправлять? – в ужасе воскликнул я.
– Сражаться!
То, что приближалось, не было человеком. Подобие крокодильей шкуры покрывало дряблое тело ведьмы. Жировые прослойки сливались с грязно-зеленой чешуей. Из спины чудовища торчал мощный скорпионий хвост. А из деформированного рта капала слюна. Прямо сквозь пухлые губы, разрывая плоть, торчали острые клыки. Ведьма-шурында походила на мутанта. Она рычала, выпуская из ядовитых шипов жуткий смрад. Она шла за мной, кралась через всю книгу, источая духоту и страх. Это был и мой страх. Он обитал внутри меня.
Наш трамвай несся на нее.
– Вы поможете мне? – взмолился я.
– Это твои ошибки, и тебе их исправлять, – сказала сфинкс. У меня опустились руки. – Но я помогу, – продолжила говорить она, – буду следить, чтобы из-за твоих ошибок не пострадали другие. И главное, чтобы Вита сейчас не догадалась, что это существо – отчасти она сама.
Из спины у ведьмы-шурынды топорщились дырявые крылья. Взмахнув ими, она облетела наш трамвай сбоку и сразу ринулась на жестяную крышу. Заскрежетало железо, трамвай растянулся, как если бы два гиганта взяли его спереди и сзади и начали расходиться. Все пространство внутри исказилось, я выбежал из кабины и увидел Виту на другом конце, там же был Антон.
Ведьма, держа железное туловище машины в когтистых лапах, трясла вагон, пока сидения не оторвались и не посыпались, разбивая стекла. Куприн заслонил собой Виту, она кричала. Осколки летели на лица, оставляя глубокие царапины. Мои носки, в которых я стоял на повредившемся полу, пропитались машинным маслом.
Что ж, Веня, это твой бой, ты не можешь отступить.
Я не спрашивал себя, почему она напала на нас, ведь в книгах всегда есть добро и есть зло. И я не спрашивал, кто из нас кто, но две противоборствующие силы, где бы ни находились, всегда будут сражаться между собой. Быть может, зло – это я. Но лучше быть злым, чем слабым. Не важно поле боя, какая-то страна, книга, человек – борьба все равно настоящая. Сражающиеся силы эти неведомы и невидимы, и быть может, даже являются одной силой, которая уничтожает сама себя, – ведь это были мои слова, нашедшие себе отражение в таком кошмарном образе. Но в моей книге правда будет на моей стороне.
Раз в пустом развороте слова и мысли материализуются, это будет битва метафор. И мне понадобится достойное оружие. Нужно лишь представить его.
Я представил холодную сталь в смиренной руке мирного воина – меч для защиты моих друзей. Выкованный старым мастером в поднебесных горах. Жар древней кузницы и родниковая вода сделали это оружие совершенным произведением искусства. Катана в руках самурая. Она – продолжение руки воина – сама знает, что делать. Меч вырастает из предплечья. Резкий и быстрый, как тысячи крыльев стрекоз, он готов нести смерть моим врагам.
Я открыл глаза. В руках был веник! Тоже мне оружие опричника!
– Отличный выбор! – ехидно прокричала Хули-сфинкс. Она уже достала из обломков Виту и Ярика и теперь искала Антона. – По крайней мере, ты умеешь им пользоваться!
Я вспомнил, как при нашей первой встречи орудовал им.
– И метафора хорошая – своего рода очищение, ты как бы выметаешь сор, – подбадривала сфинкс.
И схлестнулись – черные когти ведьмы-шурынды и мое соломенное оружие. Мы свились в борьбе, и мне никак не удавалось замахнуться. Её тельце было похоже на густую вязкую жижу с торчащими кривыми конечностями. Они были уродливые, и казалось, их отрубили ещё до меня. Эта жижа впивалась в меня, впитывалась, сливалась с майкой. Как пиявка присасывается к артериям, так черные волосы ведьмы проникали под мою кожу.
Трамвай ломался под собственным весом, в этой белой пустоте больше не обо что было ломаться. Наконец мне удалось упереть ногу в погнутый трамвайный поручень. Мы с ведьмой замерли, давя друг на друга со страшной силой.
– Что я сделал тебе? – прокричал я ей в морду.
– Ты и я – те, кому суждено было встретиться с самого начала. С каждым твоим произнесенным злым словом я становилась сильнее, – скрежетала она. – Я та часть Виты, которая продолжила воевать с тобой. Но я не она, поэтому не жди пощады. Я то, какой ты её называл, то, что всегда будет желать уничтожить тебя, потому что главному герою нужен противник-антагонист. Без своей противоположности герой не полон, а значит я – часть тебя, которую ты сам и придумал своим воображением.
Когда она говорила, едкая, как кислота, слюна пузырилась на покрытых ржавым налетом клыках.
– Всю свою ненависть ты поместил в меня, ты в своей книге подарил мне образ, – изрыгала она.
– Хочешь сказать, – начал понимать я, – ты здесь просто потому, что ты не можешь не быть здесь? Потому что главному герою нужен враг. Верно? А наш бой – это просто кульминация романа?
Для ведьмы-шурынды эта мысль показалась неожиданной. Она задумалась. Было забавно наблюдать, как её чудовищная, жуткая физиономия приобрела озадаченное выражение.
– Ну да, – согласилась она наконец.
– Тогда ты знаешь, – продолжил я, параллельно давя на веник, – что главный герой всегда побеждает. Не потому, что он хороший и благородный – я признаю, я совершал ошибки и много раз был неправ, – но он побеждает, потому что он главный герой.
Ведьма-шурында неуверенно зарычала.
– Так если я все равно выиграю, то почему бы нам не разойтись миром? – предложил я. – Ты можешь просто уйти. Нам не обязательно продолжать сражаться.
Я разгадал загадку победы – мне не нужно побеждать. Ведьма-шурында – просто злой образ, который должен быть в книге помимо чьего-либо желания.
Чудовище отшатнулось. Перебирая костлявыми пальцами с нарывами, источающими яд, она пробралась к окну и, вывалившись наружу, быстро стала удаляться, оставляя за собой гнилой, пахнущий тухлятиной след.
Ведьма-шурында так ничего и не произнесла больше.
Все было в пыли и крови. Я прикрыл глаза и тут же начал засыпать, как сквозь полудрему услышал аккуратные шаги по битому стеклу. Вита села рядом со мной. Она прижалась к моей почерневшей разодранной майке и стала вытирать рукавом испачканный лоб.
Я уткнулся головой в её грудь.
– Все закончилось, ч-ч-ч…
– А я и не плачу, – я вздохнул. – И чего это сейчас произошло?
– Интертекстуальное погружение. Ведьма ушла на подтекстовый уровень. Ей больше нет места в этом мире. Ты победил, – объяснила Хули-сфинкс.
– Сейчас бы интерсексуального погружения… – я мечтательно взглянул на Виту.
Она посмотрела с притворной укоризной:
– Такой момент испортил…
Веник исчез из руки, закончив свою работу. Он действительно сделал мою жизнь чище и теперь просто растворился в пустоте, потому что был уже не нужен. Я просто перестал обращать на него внимание, а ведь когда мы о чем-то не думаем, это исчезает за ненадобностью. По крайней мере, в голове.
– Как-то быстро все кончилось… Странная кульминация… – не знаю почему, я посмотрел на Ярика.
– Теперь уже неважно. Поехали домой, – сказал тот.
Покалеченное тело трамвая загудело и задрожало. Медленно и нехотя оно потянулось вперед.
В разбитых окнах виднелись поля. Была ли это заснеженная сельская местность вдоль железной дороги или же просто белые поля книги, я не знал. И мне было все равно.
След трамвая оставлял позади пустые строчки…
________________________________________________________________________________________
________________________________________________________________________________________
________________________________________________________________________________________
________________________________________________________________________________________
________________________________________________________________________________________
________________________________________________________________________________________
________________________________________________________________________________________
________________________________________________________________________________________
________________________________________________________________________________________
________________________________________________________________________________________
________________________________________________________________________________________

Увы, читатель, писать книгу – порой долгий и тяжелый труд. Впрочем, не буду жаловаться, но если ты не веришь, то попробуй сам. Чуть выше как раз осталось несколько пустых строк, а может, это трамвайные пути, по которым мы ехали…
Но, читатель, начав писать книгу, не удивляйся, если случайно в квартиру ворвется какая-нибудь Хули-сфинкс и скажет, что впереди тебя ждут приключения. Мои же приключения подошли к концу. Мы сидели в кафе. Надя складывала из салфетки журавлика, но салфетка постоянно рвалась. Антон Куприн пил кофе.
Жизнь сама по себе – всего лишь секунда от обложки до обложки в какой-нибудь книге. А сколько этих книг… Но что бы ни произошло, все идёт своим чередом. И спасибо, что есть эта секунда – насладиться художественным многообразием нашего существования. Сколько же метафор, эпитетов, аллитераций несет в себе сюжет, которым мы живем. И заметь, читатель, я не говорю, что книга дописана, что все предрешено и судьба героев понятна. Вот уже и закладка на предпоследней странице, и ты думаешь, что узнал, чем кончится история. Но сюжет такой же непостоянный, как и то, о чем он повествует.
Наш трамвай, когда выходил из пустого разворота, неестественно растянулся, как баян. Там, где было два метра горизонтальных поручней, теперь железная трубка вытягивалась на многие километры. Привычные прямоугольные стекла превратились в полосы, потому что их высота была уже несоизмеримо мала по сравнению с длиной, которая простиралась из «нигде» к растущим у обочины деревьям. Я и не думал, что стекло и железо могут быть такими эластичными, но Надя объяснила: это не более чем обман зрения. Нос трамвая там, где в водительской кабине сидел Ярик, уже выехал колесами на металлические рельсы, а зад ещё витал в белом молоке пустоты. Что было по центру – описать трудно, мир как будто возникал из ниоткуда, выплывал из тумана. А трамвай стал красным мостом между миром небытия и депо на окраине города.
Я находился где-то в центре и видел сидящих впереди Надю и Ярика, а позади – Антона и Виту. Они были на другом конце трамвая, но я едва мог различить их маленькие фигурки вдалеке. Я попробовал что-то крикнуть им, но они не слышали, потому что в этот момент нас разделяла граница разных реальностей.
А потом все закончилось. Вита отправилась домой. Ярик остался в депо объяснять механикам, как хулиганы побили стекла трамвая.
На улице оттепель. Наступили те мартовские деньки, когда зима постепенно сходит вместе с тающим на солнце снегом. А была ли эта зима? Пустой разворот – портал – работает как лифт без кнопок: никогда не знаешь, на каком этаже он тебя высадит. Мы оказались в будущем, практически в конце книги, пропустив Новый год и зимние праздники. Для нас этого времени просто не было. Прыжок вырезал часть нашей жизни, страницы книги безвозвратно потерялись. Даже не так, их просто не существовало. Но никто из посторонних потери не заметил, а сами мы не расстроились.
Те, кто ждал нас внутри сюжета, не заметили нашего отсутствия, так что Вита зря волновалась, что мама её потеряет.
Возможно, до этого мы теряли часы своей жизни намного чаще. А кто-то теряет всю жизнь и не замечает.
Висящие на карнизе сосульки слезились талой водой. Она пробивала снежный наст, покрытый грязным льдом и солью. Солнце приятно припекало и почти можно было гулять без курток.
Антон Куприн отхлебнул кофе:
– Это что же, и была кульминация? – озвучил он вопрос, который давно уже вился у меня на языке, но я не решался спросить.
Я не знал, как правильно ответить, поэтому заговорила Надя:
– Мне кажется, каждый сам решает, когда в его жизни наступает кульминация, и у каждого она будет своя. Но если ты решил, что кульминация прошла, значит, конец действительно уже близок, – она говорила с Антоном, но смотрела на меня.
– Ты говоришь загадками! Выходит, уже почти конец? Эпилог?
– Эпилог – это то, что ты считаешь эпилогом.
– Если я умру, конец наступит раньше? Книга исчезнет? – вступил я в разговор со своим вечным вопросом.
– Если ты умрешь, разве это будет важно? – усмехнулась Надя. – Лучше бы ты спросил, чем она закончится.
– И чем же?
– Точкой. Все всегда заканчивается точкой, – видимо, она давно придумала этот ответ и теперь искала повод удачно ввернуть его в диалог.
– Так, а что произойдет, когда книга закончится? – мне было не до её афоризмов. Мой голос предательски дрогнул.
Я вспомнил, как тогда, поздней осенью, мы стояли на крыше дома Виты и я спросил то же самое, но она не ответила, а раз она не ответила, значит, на то были причины.
Надя услышала нотки напряжения в моем голосе:
– Возьми себя в руки, дочь самурая, – пропела она и передразнила меня: – А что будет, когда человечество колонизирует Марс? А может, не стоит задавать глупых вопросов и забегать вперед? Твоя жизнь здесь.
Надя мудра, может, поэтому я и видел в ней сфинкса. Она одна, кто с самого начала знал, что мы в книге. Хули-сфинкс – существо вне времени. Оно находится одновременно на всех страницах, во всех измерениях. Это проводник-путеводитель, который знает, чем закончится история. Думаю, она могла предсказывать будущее или делать так, чтобы его видели другие. «Но почему?» – спрашивал я себя. Быть может, способность Хули-сфинкса – помнить. Она одна, кто уже проживал эту историю множество раз, и она помнит все наши перерождения. Каждый раз, когда новый читатель открывает книгу, её герои рождаются заново. Бесконечное колесо сансары будет крутиться, пока обложка вконец не затрется, а страницы не истреплются.
Круговорот наших жизней, ограниченных сюжетом – и мы снова и снова будем совершать те же ошибки, знакомиться заново, заново влюбляться и терять, забывать друг друга. Бесконечное перерождение. И только сфинкс помнит каждый момент, каждую страницу, она наследует память времен, память прошлых прочтений. А колесо продолжает вертеться, подминая наши судьбы. Может, это буддизм, а может, что-то намного более важное.
Возможно, Надя должна была стать автором книги, но эта роль досталась мне – герою без памяти и опыта, просто Вене Самураеву. Мне нести эту ношу, а Надя – она лишь герой-наблюдатель, который не вмешивается в ход вещей. По сути, ей все равно, чем закончится история, она даже не желает помогать, потому что не видит в этом смысла. Но направить и подсказать, чтобы события шли своим чередом, она может. Она хранитель времени, следящий за балансом происходящего. Она видит и добро, и зло, но никогда не изменит что-либо напрямую, как и не выберет чью-то сторону. Ей не дано действовать, делать приходится мне. А её бездействие и есть действие.
– Надя, пусть так. Пусть это совсем неважно – когда закончится книга или жизнь… Но что тогда по-настоящему важно? – не понял я.
– Подумай, это ведь твоя книга. Ты должен догадаться, чем она закончится.
В этих словах был намек и предупреждение. И тут я понял, что именно должно произойти. Что действительно важно – люди, которые меня окружают.
Мои глаза в ужасе расширились, я смотрел на Надю и искал подтверждение своей догадке. Она даже не пыталась скрыть – просто кивнула.
Я понял, что произойдет что-то ужасное, что-то, чему невозможно помешать. Будто я всегда знал, что нечто должно случиться, но боялся признаться себе в этом. Грустный конец красивой истории... ещё не осознавая, что именно произойдет, я точно знал, что один из друзей в опасности. Ярик или Вита? Я никак не мог определить, и поэтому замер, стараясь прислушаться к ощущениям, заглянуть внутрь себя, словно силился вдернуть ниточку истории в ушко счастливого конца.
Кто из моих друзей в опасности? Потерять кого-то из них было немыслимо, и не хотелось гадать кого. Когда лишают руки, все равно, правая она или левая.
В этот момент я просто понял, чем закончится книга, что вся цепочка событий, как бы мы ни меняли звенья местами, вела именно к этому. Потеря друга – это и есть кульминация. И теперь я почувствовал, что именно она должна произойти. А все трудности до этого – ничтожны и несущественны.
Вита или Ярик? Сердце сжалось и замерло. Человек способен почувствовать беду, которая происходит с его близкими, даже если это случается на другом конце земного шара, что же говорить про нас – друзей, которые прошли через всю книгу вместе. Но кто же из них?
Я побледнел, волосы на затылке шевелились:
– Ярик или Вита?! – выпалил я и стукнул ладонями о стол.
Надя на секунду снова показалась мне Хули-сфинксом, загадывающим загадки. Золотые глаза блестели.
– Если ты смог понять, что кто-то из них в опасности, значит, сможешь понять, кто именно.
– Скажи же уже! Ты же знаешь! – проорал я.
– В этом моменте сюжета нет моей реплики, я не помогаю тебе сейчас, – спокойно ответила она.
– НУ ЖЕ!!!
– Ярослав.
Не успела она договорить, я уже выскочил из кафе. Надо было спешить, чтобы остановить неизбежное. Но какой смысл спешить, если неизбежное неизбежно? Как остановить то, что должно было произойти, что было предписано судьбой? И судьбой ли? Ведь я же автор! Я хозяин своей жизни! Почему же я не могу повлиять на нее! Или как раз потому, что я решил писать свою книгу, я и навлек на него опасность?! И это только моя вина?! Эта мысль была отвратительной.
Я вылетел из кафе и перебежал дорогу на красный свет. Машины сигналили, останавливаясь посереди проезжей части.
Почему, если все это – моя книга, почему я не могу защитить друзей! Ведь все, чего я хотел, это чтобы близкие мне люди были счастливы, чтобы все мы обрели мир! Но какую бы книгу я ни писал, есть вещи, на которые нельзя повлиять.
Резко тормозящие водители видели, как по подтаявшей мостовой бежит парень в пальто нараспашку. Пот заливает шерстяной ворот, и тот впивается в шею, оставляя темные следы.
Как ты можешь умереть?! Особенно сейчас, когда мы через все прошли… Почему-то я знал, что горе, которое должно произойти, – это именно смерть. В чем-то другом Ярику не понадобилась бы помощь других.
Я не знал точного места, куда бегу, и бежал просто к нему, к моему другу, к моему Ярику. Такой точки не было на карте, но все карты врут.
Сейчас только один способ успеть – удалить, вычеркнуть описание дороги до Ярика, убрать все пейзажи и детали. Убрать все рассуждения и мысли. Пожертвовать всем!
Строчка за строчкой в моем сознании ползли картины, которые я видел вокруг: фасады разноцветных домов, сливающиеся в бетонную радугу, промелькнувший слева скверный сквер, сигналящие автомобили, пугающиеся меня прохожие – все сливалось в единую смазанную массу и исчезало. Оставался только бег, но и он переставал быть действием, ибо на всякое действие нужно время, а у меня его не было. Я хотел успеть туда, куда успеть невозможно, хотел обогнать будущее.
Кажется, за мной бежал Антон, и я слышал позади его голос:
– Веня! Веня, подожди!
Голос тонул в бесконечном потоке. Я все так же упорно старался успеть, как был уверен, что ничего не выйдет, потому что, только уже прибежав туда, я мог застать смерть своего друга. А до этого ни в чем нельзя быть уверенным. Чем больше я спешил, тем быстрее он умирал. Но я не мог остановиться, поскольку Ярик, тот Ярик, с которым мы ходили в один детский сад, с которым вместе соединяли параллельные прямые, с которым вместе пили, этот мой Ярик поступил бы на моем месте так же.
Я совсем забыл, что долететь на Хули-сфинксе было бы намного быстрее, но умела ли она хоть когда-то летать по-настоящему? Была ли она вообще? Сейчас все казалось мне вымыслом, правдой было только одно – смерть Ярика.
В груди кололо. Холодный воздух иголками ворошил горло. Клубы пара вырывались изо рта, как из пасти самого несчастного дракона. Пусть я заболею, пусть даже умру, это сейчас неважно. Мне стало стыдно, что даже в такой момент, когда Ярик в опасности, я все равно думаю о себе. Видимо, человек всегда думает о себе, даже если искренне не хочет этого.
Из-за поворота выскочил автобус. Водитель крутанул руль, чтобы объехать меня, и неповоротливая машина от такого маневра врезалась в столб. Послышался скрежет и ругательства. Странно думать, что потом я могу заболеть, если сейчас меня может сбить машина.
Разъяренный, как зубр, водитель выскочил из машины:
– Куда лезешь, придурок! – донеслось мне вслед.
Времени говорить с ним не было. Да и вся эта дорога до Ярика исчезнет, когда я добегу. Вычеркнутая глава. Ни водителя, ни его автобуса уже никогда не будет в будущем. Они остаются у меня за спиной.
Я любил Ярика и надеялся, что это чувство окажется сильнее всех правил, всех книжных законов и предписаний. Кто я такой, если не могу позаботиться о нем? Для автора романа его герои не просто родные люди, они часть его самого.
И пусть даже я знал, что бежать бесполезно, я так же упрямо продолжал делать это. Не мне оставлять его в беде. Не в этот раз, Ярослав.
Мир вокруг исчезал не только когда я вычеркивал его из произведения. Приходилось бежать так, что все улицы сливались в один поток, будто на горную реку сошла лавина и камни разбили ледяной наст, сломали деревья и убили рыб.
Длинными тяжелыми мазками тянулись мимо глаз стены, покрытые портиками и винтажными балконами. Но за красивыми барельефами и пилястрами проступала плесень тревоги, разъедающая внутренности маленького мира, которым я жил. Декорации ломались, как засохшая кожица луковицы. Слышался неправдоподобный смех актера-шута, давно пропившего свой талант. Больше не нужно играть роли, потому что все это не по-настоящему. Долой маскарад! Сценарий отмирал, и только моя дружба с Яриком была чем-то реальным в мире мишуры.
В какой-то момент я понял, что бегу к депо, где он работал машинистом. Стоило мне это осознать, как железные ворота будто сами возникли за углом. Створки были распахнуты. Вглубь двора уходили рельсы, на которых расположились красные тела трамваев. Поперек рельс уже стояли машины полиции и скорой помощи с похожими на гирлянды мигалками на крыше. Двое в белых халатах курили, что-то объясняя полицейскому. Другие санитары несли носилки.
Я опоздал.
Конец.

Странно, должно быть, умирать весной, когда кажется, что солнце и тепло останутся с тобой навсегда, что весна эта будет длиться вечно. Это странно – умирать тогда, когда все оживает, когда сама природа взывает возвращающимися деревьями и прилетающими птицами к жизни. А самое странное – хоронить друзей. Но, похоже, с друзьями всегда так – хоронить будешь или ты их, или они тебя.
Что произошло с Яриком, я так и не узнал. Я только понял, что это должно было произойти и от этого никуда не деться. Это сюжет, судьба, карма… Называйте как хотите… Кто-то должен был умереть.
Нет смысла додумывать версии, тем самым забивая голову чушью. Теряя друга, не думаешь о том, как это произошло. Это просто факт – время смерти, зафиксированное в протоколе.
Есть герои, которые умирают в начале книги, герои, умирающие до того, как появятся в сюжете, те, смерти которых ждешь и желаешь, и те, за кого будешь переживать до последней главы. А есть герои, которые остаются с тобой до конца, на всю жизнь, и смерть этому не преграда.
Может, это метафора, что в будущее берут не всех и для друзей детства там нет места. Вот только никаких метафор не существует на самом деле. Сколько бы книг ты ни написал, это не спасет друзей от смерти. Смерть – это всегда по-настоящему. В ней нет аллегоричности. Об этом стоит помнить всегда.
И здесь даже не важно, писал я все это время книгу или нет. Происходила вся эта история на самом деле или же внутри моего сюжета, внутри моей головы, подсознания или ещё каким-то непонятным образом. Дальше не было ничего. Разворот на пустом развороте.
С Надей мы больше не виделись. Встретились лишь однажды, на кладбище во время похорон.
Она стояла в черном костюме, со строго убранными волосами и солнцезащитными очками на глазах. Не знаю, плакала она или нет. Сфинксы никогда не плачут.
После Надя уехала на археологическую практику от своего университета. То ли в Китай, то ли в Египет. Я так и не разобрался.
Мерзлая земля плохо копалась. На лопатах и ботинках могильщиков остались налипшие комья грязи. Я редко поднимал глаза, смотрел в основном в землю. Ботинки месили талый снег, который только-только сошел, ряса священника волочилась по грязи.
Я слышал чей-то чужой плач – так плачет женщина, так плачет ребенок. Но плакал я. Потом все стихло. Среди гранитных плит и крестов было спокойно и безмятежно. Вокруг нас повсюду из могил торчали цветы, так что кладбище больше походило на цветочный магазин.
Родственники Ярослава стали расходиться. Надя положила руку мне на плечо:
– Ты как? – спросила она.
– Знаешь, теперь мне нравится, что я – это я, а не кто-то другой, – наверное, Надя спрашивала не про это.
– Но этот ты – кто: человек или герой книги?
– Я – это Веня Самураев, – ответил я.
Я больше не чувствовал вины за смерть друга. Смертны все, а жить надо живым. Мы просто не имеем права быть несчастными. Была ли смерть моей ошибкой как автора? Или это не зависящее ни от чего обстоятельство, несчастный случай? Зачем было гадать и тем самым опошлять его гибель. Я только знал, что он лучший из нас. И спасибо ему за те воспоминания, которые он подарил.
Я вспомнил наш разговор однажды:
«Знаете, когда-нибудь я напишу об этом великий русский роман…» – сказал я. «О чем ты напишешь?» – спросил тогда Ярик. «Да обо всем», – ответил я. Писательство – все-таки странная вещь. И это то единственное, что я понял из этой истории наверняка.
Когда все отошли, я опустился к свежей аккуратной могилке и положил на ровный слой гравия теплый полиэтиленовый пакет.
– Что это?
Я оглянулся – сзади стояла Вита. На заплаканном лице остались разводы слез. Она была в черном платье и черном пальто, но ей все равно было холодно.
– Эчпочмак, – я невольно улыбнулся, но видя, что она не понимает, пояснил: – Это он попросил.
– Вряд ли ему это нужно сейчас, – сказала она.
– Не знаю, – я приобнял её за плечо.
– Веня, – сказала она, помолчав, – я уезжаю.
– Надолго? – я уже не боялся спрашивать. Все чувства притупились.
– Навсегда.
– Далеко?
– А разве это важно? – она отстранилась от меня.
Помедлив немного, она все же сказала, что уезжает в Самару… или в Сансару? Уже не помню точно, да и не так уж это важно.
Ярик или Вита? – в конечном счете я теряю их обоих. Я маниакально писал роман, не замечая самого главного – того, что происходило вокруг меня. Иногда я по три дня не отходил от ноутбука, забывая, что есть и реальная жизнь, в которой меня ждала она, Вита. А теперь не ждет. Правда и вымысел смешались в голове. Была ли эта зима в моей жизни? Или я провел её в том мире, который сам себе создал?
– У нас бы все равно ничего не получилось, Веня, – она гладила меня по спине.
Я знаю, что мы больше не встретимся. Эта глава в моей жизни закончилась.
Через две недели я помогу ей собрать вещи. К тому времени мне уже выдадут права, но Вита захочет ехать в аэропорт на трамвае. Туда они не ходят, поэтому через семь остановок мы пересядем на метро и проедем ещё три, потом на автобусе.
Вдвоем мы нагружены вещами, как мулы. И нам жарко, словно в пустыне. Лишние руки не помешали бы, но Виту больше некому провожать. Чуть не опаздываем на рейс. Скомканное, неловкое прощание в постоянной спешке. Обоим неловко. По её виску бежит струйка пота. Я обещаю себе запомнить эту деталь и добавить в книгу. Тут же осекаюсь – стыдно думать сейчас о таком. Это наши последние минуты вместе. Но и ей, и мне хочется, чтобы они побыстрее закончились.
Багаж сдан.
Вита смотрит на меня и грустно улыбается:
– «Я не прощаюсь, но говорю: “Саенара…”»
– «Путь самурая – это всегда путь смерти…» – продолжаю я свои строчки. Может быть, теперь самые важные строчки. – Ты запомнила стихи?
– Я тебя запомню, Вень, спасибо за все. Ты настоящий друг.
– Да не за что, – я говорю правду, действительно не за что.
– Поверь, есть.
Вита прикоснулась губами к моей щеке. Щекотно. Так проходит несколько секунд, но потом она целует по-настоящему.
– Мне пора.
Геометрическая точность её внешности теряется в толпе нечетких лиц. В проходе исчезает фарфоровая фигурка. Растерянно машу рукой в пустоту.
Крыло самолета зачерпнет разряженного воздуха, раскалит его, пропуская через турбину с такой страшной силой, что он сгорит, не успев вылететь наружу. Белое солнце будет блестеть на металлическом корпусе, пуская солнечных зайчиков в глаза пассажиров, купивших авиабилеты в экономкласс и летящих навстречу своему новому счастью.
Это произойдет потом, но обязательно произойдет, а пока мы оба стоим на маленьком загородном кладбище и за спиной у нас слышится шум машин, мчащихся по трассе в сторону города N.
И сколько таких городов N на карте? Каждый город в России, на самом-то деле, город N. Или не в России, а на всем земном шаре.
Шар сделает оборот, и история начнется заново. Бесконечное колесо сансары. Читатель снова откроет книгу, и я скажу Наде, что не знаю, о чем мне писать. А Ярик будет снова и снова перерождаться, и снова и снова умирать. А мне снова и снова хоронить его. Бесконечный круг. И это и есть судьба.
И момент слияния себя с судьбой, с окружающим миром люди и назовут потом истиной. Но слияние – это процесс, растягивающийся на многие годы, километры и главы, а истина ежесекундна. Она сейчас истина. Точно так же нельзя и постичь истину, потому что в слове «постижение» есть какое-то само по себе ненужное усилие, и опять же это процесс – но время, как и пространство, меняется под нашими взглядами. И если уж говорить об истине, то пропускать глагол перед ней – это и будет просветлением, к которому я шел с самого начала. А если все же нужно обозначить действие, то можно сказать «быть истиной», но нельзя сказать «стать истиной». А если уж на то пошло, то и говорить об этом смысла нет. Не надо гнаться за истиной, желать понять её и достичь цели.
Хули-сфинкс учила меня именно этому. И я наконец научился не искать ответы, а просто жить. И кажется, теперь у меня получается. Это и есть мой путь, а куда он меня приведет – я не знаю. Да это и не важно. Важно, что мой путь там, где я, а не наоборот.
А что такое наш мир – книга, театр, фильм или обыкновенная реальность – уже не так уж и важно.

Сахарная вата облаков нависала, казалось, так низко, что хотелось срывать её и класть себе в рот, а потом обсасывать липкие розовые подушечки пальцев.
Наступила середина лета. А значит, прошел почти год с тех пор, как вся эта история началась. Мы сидели с Антоном Куприным на крыльце его дома вдвоем и пили пиво. Год назад он устроил ту самую вечеринку, где я познакомился с Витой.
Сегодня здесь пустынно. Многие друзья на лето разъехались. Уехала и Вита, я её проводил. Странно бывает: люди уходят, а место остается.
Со склона открывался замечательный вид. Склон – это край, дальше уже ничего не будет.
Оказалось, во взрослую жизнь берут не всех, и мне было грустно, что я не мог пригласить с собой тех, кого хотел. Кто-то отказался сам, как Вита, кто-то не смог, как Ярик. Почему истории про друзей детства всегда получаются грустными? Потому что друзья уходят, когда ты взрослеешь. На фотографиях все больше свободного места.
Я дописал книгу. Правда, те, кому она посвящалась, или умерли, или уехали. И уже не смогут её прочитать или не захотят.
Впереди ещё много работы: нужно отправить рукопись в издательство, исправить ошибки, постоянно выходить на контакт с редактором… Но это уже, как говорится, совсем другая история. Свою я заканчиваю.
Антон вальяжно сидит в кресле. В руках у него пачка свеженапечатанных листов моей рукописи, как будто только вышедшая из принтера и ещё хранящая его механическое тепло. Антон открывает последнюю страницу, но делает это неаккуратно, и капелька пива срывается на черные буквы.
Скоро закат. Антон дочитывает страницу. Я его не отвлекаю.
Наконец он поднимает глаза на меня:
– И ты хочешь сказать, это реалистичный роман? – недоумевает он.
– А почему нет? – не понимаю я.
– Ты хоть сам перечитывал, что ты тут написал? Ты не реалист от слова «вообще»!
– Реалист, – возражаю я, – просто моя реальность отличается от твоей.
– Реальность одна, и она ужасна…
Я вспоминаю кладбище, черные фигуры, отпевание, катафалк, венки и решаю не возражать. Просто не вижу в этом смысла.
Антон ещё раз пролистывает роман, останавливаясь в нескольких местах, где на полях аккуратные карандашные пометки. Бумага приятно шелестит под его маленькой рукой.
– Курить будешь? – он кивает на пачку сигарет, лежащую рядом с креслом.
– Я бросил, – отвечаю я.
Антон секунду медлит, потом протягивает стопку подшитых листов мне, на первых из которых написано мое имя – «Веник Самураев».
Солнце заходит за горизонт.
– Ерунда, короче, какая-то… – смеется он.
Я откидываюсь в кресле и тихо улыбаюсь, стараясь не засмеяться.



Андрей Швед
2020 год